Юлия Гиппенрейтер. Лучшие книги

Л.к. чуковская. «если с ним — то не важно куда»[20]

Лидия Кор­не­евна Чуков­ская (1907–1996) — рус­ский поэт, про­заик, кри­тик. Это — ее вос­по­ми­на­ния о дет­стве и об отце, Кор­нее Ива­но­виче Чуков­ском (1882–1969), извест­ном дет­ском писа­теле, поэте, литераторе.

Вос­по­ми­на­ния отно­сятся в основ­ном к пери­оду жизни в Куок­кале — фин­ском местечке, где семья Чуков­ских жила круг­лый год вплоть до Октябрь­ской рево­лю­ции (1907–1917). По сосед­ству с их домом нахо­ди­лась дача И. Е. Репина, извест­ная под назва­нием «Пенаты».

Семьи Чуков­ских и Репи­ных хорошо знали друг друга, ходили друг к другу в гости, при­ни­мали общих гостей. В обоих домах бывали мно­гие извест­ные люди из мира искус­ства и лите­ра­туры — Коро­ленко, Лео­нид Андреев, Шаля­пин, Ахма­това, Гуми­лев, Мая­ков­ский.

Здесь при­во­дятся те отрывки вос­по­ми­на­ний Л. К. Чуков­ской, из кото­рых видно, какое вли­я­ние на детей ока­зы­вала увле­чен­ность их отца — увле­чен­ность жиз­нью, тру­дом, сти­хами, нако­нец, самим обще­нием с детьми. Все, что исхо­дило от него, усва­и­ва­лось детьми, без­условно и без­ого­во­рочно.

И это потому, что ему уда­ва­лось нахо­диться с ними «на одной волне». На эту «волну» он попа­дал со сво­ими бес­ко­неч­ными выдум­ками, шут­ками, непо­сред­ствен­но­стью «боль­шого ребенка». Он умел пре­вра­тить в игру не только любой труд, но и скуч­ную зубрежку.

Дети чув­ство­вали в нем род­ствен­ную душу и пла­тили бес­ко­неч­ным обо­жа­нием и преданностью.

«Для детей млад­шего возраста»

Тогда, в нашем дет­стве, в Куок­кале, он казался нам самым высо­ким чело­ве­ком на свете. Идет к себе в ком­нату — в две­рях голову непре­менно накло­нит: не уши­биться б о при­то­локу! Поса­дит к себе на плечо — с высоты сразу откро­ется гла­зам среди ред­ких сос­но­вых ство­лов даль­няя даль залива.

В отте­пель под­прыг­нет и лыж­ною пал­кой легко собьет сосульки с бал­кона вто­рого этажа, а с теми, что сви­сают с крыши дро­вя­ного сарая, и без палки упра­вится: про­тя­нет руку и обло­мает рукой. Он длин­но­ру­кий, длин­но­но­гий, узкий, длин­ный. Кто выше его? Нет такого!

Тощий, но силь­ный; любит весе­лье и любит и зано­зи­стой насмеш­кой под­деть. Непо­сед­лив, бес­пе­чен, все­гда готов зате­саться в нашу игру или изоб­ре­сти для нас новую.

До пер­вой дет­ской книги Кор­нея Чуков­ского оста­ва­лось в ту пору года три, до вто­рой — около десяти, им не была напи­сана еще ни еди­ная строка для детей, но сам он, во всем своем физи­че­ском и душев­ном обли­чье, был словно нарочно изго­тов­лен при­ро­дой по чьему-то спе­ци­аль­ному заказу «для детей млад­шего воз­раста» и выпу­щен в свет тира­жом в один экземпляр.

Нам повезло. Мы этот един­ствен­ный экзем­пляр полу­чили в соб­ствен­ность. И, словно уга­ды­вая его назна­че­ние, играли не только с ним, но и им и в него: лазили по нему, когда он лежал на песке, как по дереву пова­лен­ному, пры­гали с его плеча на диван, как с крыльца на траву, про­хо­дили или про­пол­зали между рас­став­лен­ных ног, когда он объ­яв­лял их воротами.

Он был нашим пред­во­ди­те­лем, нашим коман­ди­ром в игре, в уче­нье, в работе, капи­та­ном на мор­ских про­гул­ках и в то же время нашей люби­мой игруш­кой. Не завод­ной — живой.

— Папа, — говорю я, пере­ми­на­ясь от нетер­пе­ния с ноги на ногу, пони­мая, что ему хочется поиг­рать со мной не менее, чем мне с ним, — папа! Посади меня на шкаф.

Он отсту­пает на шаг. Грозно гля­дит со своей высоты. Накло­ня­ется. Перед моим носом нази­да­тельно зака­чался длин­ный палец.

— Учишь вас, учишь! Проси, как следует.

Игра нача­лась. Я жажду испы­та­ний и ужа­сов: постраш­ней, поужас­ней, а кон­чи­лось чтобы все хорошо. Более всего на свете я боюсь высоты. Потому и про­шусь не куда-нибудь, а на вер­шину высоты, под самый пото­лок, на шкаф.

— Глу-бо-ко-у-ва-жа-е-мый папаша! — говорю я по скла­дам, как поло­жено в этой игре. — По-са-ди меня, пожа­луй­ста, на шкаф!

— То-то же! — Палец исче­зает. — А вниз не запросишься?

— Нет.

— Так и будешь теперь всю жизнь жить на шкафу?

— Жить на шкафу.

Он берет меня под мышки, минуту рас­ка­чи­вает, потом сажает на шкаф и сразу боль­шими шагами ухо­дит из ком­наты прочь. И закры­вает за собой дверь, чтобы страшнее.

Я сижу. Мне страшно. Как чужие, бол­та­ются над про­па­стью мои бед­ные ноги. Я реша­юсь одним гла­зом загля­нуть туда, вниз, в про­пасть. Там, на полу, жел­тый лино­леум с чер­ным узо­ром. Вот упаду и разо­бьюсь вдре­безги, как чай­ная чашка. И зачем это я попро­си­лась на шкаф!

Нико­гда мне уже больше не про­бе­жаться по песку, не сесть вме­сте со всеми обе­дать… Все купа­ются, играют в пят­нашки, и он вме­сте с ними… а я? Я живу на шкафу. И нико­гда, нико­гда не буду больше вме­сте с дру­гими бро­сать плос­кие камни в море и под­счи­ты­вать, сколько раз камень под­ско­чит, и нико­гда уже больше он не позо­вет меня устра­и­вать пло­тину на нашем ручье!

— Папа!

Мол­чит.

— Папа!

Не отве­чает. Ушел, поза­был обо мне и оста­вил меня здесь на всю жизнь…

Гля­деть вниз — страх про­би­рает. Вверх — тоже, там пото­лок, там самая и есть высота высоты. Он нас отучает бояться, меня и Колю. Велит лазить по рас­ки­ди­стым сос­нам. Выше. Еще. Еще выше! Но тогда он сам стоит под сос­ной и коман­дует, и можно дер­жаться за его голос.

Сижу, ско­ван­ная стра­хом, погля­ды­вая на свои ник­чем­ные ноги. Одна.

— Глу­бо­ко­ува­жа­е­мый папаша, — про­бую я, ни на что не наде­ясь, — сними меня, пожа­луй­ста, со шкафа.

Его шаги! Он тут! Он только при­тво­рялся, что ушел далеко! Он вхо­дит, берет меня под мышки, рас­ка­чи­вает, под­бра­сы­вает и опус­кает на пол. Какое сча­стье! Я опять на полу, где все люди, и могу бежать куда хочу.

Учил, играл, придумывал

Он научил нас играть в шах­маты и шашки (он сам одно время, в Лон­доне, сильно увле­кался шах­ма­тами), разыг­ры­вать шарады, ста­вить пьесы (одну напи­сал спе­ци­ально для нас: «Царь Пузан»), стро­ить из песка кре­по­сти и запруды, решать шах­мат­ные задачи; он поощ­рял игры — кто выше прыг­нет, кто дальше прой­дет по забору или по рельсу, кто лучше спря­чет мяч или спря­чется сам; играл с нами в городки, ска­кал на одной ноге до калитки и обратно.

Он пре­вра­тил для нас в люби­мую игру уборку пись­мен­ного стола; какая это была радость: выко­вы­ри­вать кнопки осо­бой раз­дво­ен­ной лопа­точ­кой; пости­лать на стол новую зеле­ную бумагу и ров­ненько зака­лы­вать ее кноп­ками; про­ти­рать ящики осо­бой тряп­кой, кото­рую он хра­нил в потай­ном месте, и потом, по его пору­че­нию, мчаться к ручью — сти­рать ее серым, тоже извле­чен­ным из осо­бого тай­ника мылом!

А сушить эту тряпку на сос­но­вом суку и про­ве­рять — высохла ли! А тро­гать вопреки запрету малень­кую мох­на­тую тря­почку, всю в синих чер­ниль­ных пят­нах, кото­рой он про­ти­рал перо! (Она была доч­кой боль­шой пыль­ной тряпки…) Он охотно играл с нами и в самые рас­про­стра­нен­ные, обще­при­ня­тые, неза­мыс­ло­ва­тые игры: в палоч­ку­вы­ру­ча­лочку, пере­гонки, снежки, даже в кучу малу: ни с того ни с сего хохот, тол­котня, клу­бок тел на полу, визг… Он зада­вал нам загадки, застав­лял нас выду­мы­вать свои и зага­ды­вать их Бобе.

Све­жий воз­дух, стихи, книги, раз­но­об­раз­ное обще­ние с раз­но­об­раз­ными людьми, выдумки, рос­сказни, шарады, игры с детьми — вот в чем обре­тал Кор­ней Ива­но­вич весе­лье и силы.

Работа или игра?

В Куок­каль­ские вре­мена всю чер­ную муж­скую работу по дому он делал сам. Сам воду носил, колол дрова, топил печи. Сам был за кухон­ного мужика и за двор­ника; раз­ме­тал мет­лой лужи, или ломом ска­лы­вал с крыльца лед, или дере­вян­ной квад­рат­ной лопа­той про­кла­ды­вал дорогу от крыльца до калитки: узкую яму среди сугро­бов.

И мы, с малень­кими лопат­ками, сле­дом за ним. … Аппе­титу, с кото­рым он кра­сил забор или ящик, поме­ши­вая кистью густую зеле­ную кашу, могли бы поза­ви­до­вать спо­движ­ники Тома Сой­ера. И уж разу­ме­ется, неистово зави­до­вали мы. А он — по-том-сой­е­ров­ски! — снис­хо­ди­тельно предо­став­лял нам это ред­кост­ное сча­стье: маз­нуть! Зеле­ной крас­кой маз­нуть разок по калитке.

— Стань передо мной, как лист перед травой!

Он вру­чает мне кисть с тор­же­ствен­но­стью, словно монарх, пере­да­ю­щий наслед­нику скипетр.

— Держи ровно! Не капай! Не капай! О‑о-о, как я стра­шен в гневе!

Летом нашей люби­мой рабо­той были посто­ян­ные походы к Репину в «Пенаты» за водой. Вода в колодце на нашем участке годи­лась для стирки, для поливки цве­тов, для умы­ва­ния, но для питья не годи­лась. За питье­вой мы и ходили в «Пенаты». Там был арте­зи­ан­ский колодец.

«Айда!» — и работа (или игра?) — начиналась.

Я бежала в сарай за пал­кой. Коля, позва­ни­вая, уже нес ведро. Боба, кото­рый давно уже пони­мал каж­дое наше слово, но сам не удо­ста­и­вал никого ни одним, пер­вый хва­тался за конец палки, боясь, как бы не ушли без него. Мгно­венно ока­зы­ва­лись возле нас наши при­я­тели финны: Матти, Павка, Ида.

Эти походы к Репину за водой были через много лет опи­саны Кор­неем Чуков­ским в книге «От двух до пяти». А тогда он сам шагал по дороге рядом — дол­го­вя­зый, дочерна небри­тый, в ста­рых шта­нах, худой и весе­лый, взры­вая босыми ногами клубы теп­лой пыли с таким же удо­воль­ствием, как мы.

Вот и рез­ные ворота «Пена­тов». Он откры­вал их без скрипа и, вытя­нув губы тру­боч­кой, гром­ким сви­стя­щим шепо­том тре­бо­вал, чтобы мы замол­чали. Репин рабо­тал, тишину мы обя­заны были соблю­дать пол­ную. Еще и до ворот, едва достиг­нув репин­ского забора, он шикал не только на нас — на про­хо­жих. А уж в саду! Чуть не на цыпоч­ках высту­пал перед нами, гневно обо­ра­чи­ва­ясь на каж­дый шорох. Мог и за плечо тря­ха­нуть ослушника.

Мол­ча­ние дава­лось нам нелегко, но от напря­жен­но­сти этой тишины нам ста­но­ви­лось еще весе­лее: выхо­дило, будто мы не брали воду у Репина, а крали ее.

Без звука вешал он ведро на округ­лую шею крана, а потом сни­мал и ста­вил на круп­ный гра­вий. Теперь наша оче­редь. Мы наде­вали тяже­лое ведро на палку и, не спус­кая глаз с кача­ю­щейся — вот-вот выплес­нется! — воды, бла­го­го­вейно несли ее.

— Тише, тише, тише, тише! — сви­стя­щим шепо­том тре­бо­вал наш командир.

Но вот он снова отво­рял перед нами рез­ные ворота и снова затво­рял их. Вот нако­нец мы мино­вали забор, и тут нако­пив­шийся в нас шум побе­до­носно выры­вался на волю.

Все мы раз­ного роста, палка больно бьет по ногам и бокам, вода норо­вит рас­плес­каться, но нам это нипо­чем. Отойдя от «Пена­тов», мы при­вольно выкри­ки­ваем давно уже сочи­нен­ную, при­выч­ную и каж­дый раз заново весе­ля­щую песню:

Два пня,Два корня,У забора,У плетня, —Чтобы не было разбито,Чтобы не было пролито…

Мы в ожи­да­нии смол­каем. Ожи­да­ние кажется дол­гим, хотя оно длится мгновение.

— Блямс! — выкри­ки­вает он.

Мы по команде опус­каем ведро на землю и плю­ха­емся рядом. Он вме­сте с нами.

Боба смот­рит в воду, с удив­ле­нием раз­гля­ды­вая, как ком­кает и коре­жит вода его лицо.

— Марш! — выкри­ки­вает наш пове­ли­тель. — Одна нога здесь, дру­гая там!

И снова мы затя­ги­ваем наш водя­ной гимн, ожи­дая бла­жен­ного «блямс!».

От него мы все­гда ожи­дали весе­лого чародейства.

Если с ним, зна­чит уж так завле­ка­тельно — не ото­рвешься. Осо­бенно: «идем путе­ше­ство­вать». На почту ли, руко­пись отпра­вить, на берег ли моря, за водой ли в «Пенаты», в лавку ли на стан­цию, или шагать на край света, или отпра­виться в пла­ва­нье — это уже все равно: лишь бы с ним.

Серьез­ной угро­зой из его уст счи­тали мы в дет­стве одну: «Не возьму с собой». «Зав­тра не возьму с собой». Куда не возь­мет? Это уже и не важно. С собой не возь­мет, вот куда. Оста­вит дома. Рас­ста­нется. Все будут с ним, все возле, вме­сте — а я одна.

Без его шагов, голоса, рук, насме­шек. Сиди в саду и делай вид, что чита­ешь. Гляди на калитку и при­слу­ши­вайся: жди, когда с Боль­шой Дороги в пере­уло­чек пово­ро­тят голоса, и вот ближе и ближе его голос, покры­ва­ю­щий все, высо­кий, с при­ме­сью сви­ста и шепота, коман­ду­ю­щий и насмеш­ли­вый вместе.

К сча­стью, был он хоть и горяч, но отход­чив. И устра­ша­ю­щая угроза «зав­тра не возьму» не испол­ня­лась почти нико­гда. Он забы­вал ее, и мы снова ока­зы­ва­лись вме­сте, в путе­ше­ствии или труде.

Он пытался и уроки пре­вра­тить в игру

«Сухо­па­рая эко­номка зна­ме­ни­того лысого путе­ше­ствен­ника, забо­лев скар­ла­ти­ной, съела яич­ницу, изжа­рен­ную ею для сво­его куд­ря­вого пле­мян­ника. Вско­чив на гне­дого ска­куна, дол­го­ждан­ный гость, под­го­няя лошадь кочер­гой, помчался в конюшню…»

Это мне задано. Это я должна к зав­трому пере­ве­сти на англий­ский. Чушь эту сочи­нил для меня он сам; для Коли — дру­гую, столь же несу­свет­ную; он соста­вил эти инте­рес­ные сочи­не­ния из тех англий­ских слов, кото­рые нака­нуне дал нам выучить.

Мне лет шесть или семь; Коле — девять или десять. Мы пере­во­дим подоб­ную ахи­нею вер­стами и от нее в вос­торге. Радост­ный визг и хохот! «Под­го­няя лошадь кочергой!»

Наш учи­тель пытался и уроки пре­вра­тить в игру. Отча­сти это ему удавалось.

«Пест­рая бабочка, вылу­пив­шись из кури­ного яйца, уго­дила прямо в тарелку ста­рому холостяку…»

Бабочка из кури­ного яйца! Пере­во­дить мы любили. А вот слова зазуб­ри­вать — не очень-то. Ими он пре­сле­до­вал нас посто­янно и по-нашему — нев­по­пад. В лодке ли, по дороге ли на почту или в «Пенаты» он вне­запно швы­рял в нас вопро­сами: как по-англий­ски фонарь? Или аптека?

«А скажи-ка, мне, Колечка, — спра­ши­вал он лас­ко­вым и чуть-чуть угро­жа­ю­щим голо­сом, — как по-англий­ски солома? Так. Верно… А ты, Лидо-очек, не ска­жешь ли, что зна­чит the star? А много звезд? Громче! Не слышу!.. А как будет счаст­ли­вый? А как хво­рост? А что такое the spoon?»

С рус­ского на англий­ский и с англий­ского на русский.

Совал нам в руки палку, застав­ляя писать англий­ские слова на снегу, на песке. Спра­ши­вал задан­ные слова, вызвав пораньше утром наверх в каби­нет. Враз­бивку. Под­ряд. Через одно. Ста­рые. Новые…

Англий­ские уроки, в сущ­но­сти, мы любили. Только бы не слова! Зато, когда упра­вишься со сло­вами, начи­на­ются радости:

«Ста­рая дева, объ­ев­шись замаз­кой, упала в пруд. Бур­ный южный ветер гнал ее прямо на скалы. Но в эту минуту при­ле­тела ласточка и клю­вом вце­пи­лась в ее волосы».

Объ­ев­шись замаз­кой! Какая радость! Мы были непри­хот­ливы и сме­я­лись взапуски.

Когда же после ахи­неи, бели­берды, чуши откро­ешь, бывало, книгу Дик­кенса на той стра­нице, к кото­рой он нас гото­вил, и сама, без его помощи, узна­ешь, что слу­чи­лось дальше с Оли­ве­ром Тви­стом, — о! ради этого сто­ило зуб­рить слова и даже тер­петь его немилость.

Море!

Игрою игр нашего дет­ства было море. С утра мы бежали на берег взгля­нуть: виден ли Крон­штадт? Хорошо ли виден? Не тает ли он на гори­зонте, не затя­ги­ва­ется ли мглой? Крон­штадт — наш баро­метр. Синяя плот­ная наклейка на голу­бом небе и золо­той купол собора. Отчет­ливо вид­ные, они, как стрелка, ука­зы­вают море­пла­ва­телю: «ясно».

Теперь… теперь только бы он до суме­рек окон­чил работу!

Сло­ня­ясь возле крыльца веранды, мы при­слу­ши­ва­емся к зву­кам на вто­ром этаже.

Идет! Весе­лый! С лест­ницы через две ступеньки!

Выго­ва­ри­вает гром­ким сви­стя­щим полушепотом:

Частию по глу­пой честности,Частию по простоте,Про­па­даю в неизвестности,Пре­смы­ка­юсь в нищете.

Весе­лый! Едем!

Он не зовет нас, нас не заме­чает, не подает нам ника­кого знака. Высоко задрав под­бо­ро­док, с видом бес­страст­ным и замкну­тым, боль­шими шагами шагает к берегу — будто наме­рен отпра­виться в море один… Но мы не пуга­емся нисколько; лодоч­ный ритуал давно уже раз­ра­бо­тан в малей­ших подроб­но­стях, и то, что наш капи­тан, задрав голову, бес­страстно шагает мимо, тоже вхо­дит в игру.

Никуда он без нас не уедет! Мы раз­бе­га­емся — каж­дый по сво­ему назна­че­нию. У каж­дого своя мор­ская обя­зан­ность. Боба уже мчится в сарай за чер­па­ком. Коля и Павка воло­чат тяже­лые весла, две пары. Ида — уклю­чины. Матти — багор, а я — я име­ну­юсь «хра­ни­тель­ни­цей прес­ной воды» и несу с лед­ника заткну­тую проб­кой холод­ную бутыль. (Впо­след­ствии в пьесе «Царь Пузан» он напи­сал для меня роль «Хра­ни­тель­ницы коро­лев­ской зубочистки».)

Под­жи­дая нас, он уже успел пере­вер­нуть и столк­нуть на воду тяже­лую широ­кую рыба­чью лодку. Руля на ней нет, вме­сто якоря — камень, обвя­зан­ный кана­том. Зато она хоть тяжела, да вме­сти­тельна. Он быстро нагру­жает ее всею сна­стью: уклю­чи­нами, вес­лами, яко­рем-кам­нем — и при­ка­зы­вает садиться:

Коле или Матти на сред­нюю ска­мейку, осталь­ным — куда попало, на корму, на нос, на дно; зака­ты­вает штаны повыше, спи­хи­вает лодку с мели, на кото­рую она плотно усе­лась, чуть только в нее плюх­ну­лись мы, потом, накре­нив ее, сам сту­пает через борт и, выпря­мив­шись во весь свой огром­ный рост, при­ни­ма­ется ловко рабо­тать веслом, а то и баг­ром, пока не выво­дит судно на глу­бо­кую воду…

Гладь почти без­вет­рен­ная. Мел­кие вол­нишки мирно тол­ка­ются о борт. Широ­кий след за кор­мой. Про­стор, вода и небо. Воз­дух такой чистый, что каж­дый вздох ощу­ща­ешь как гло­ток све­жей воды. Лодка идет легко, спо­койно, устой­чиво, чуть-чуть пожур­чи­вает вода за бортом.

Хочется не гово­рить, а мол­чать. Мы и мол­чим, глядя, как уда­ля­ется берег.

Итак, в обще­нии отца-Чуков­ского с детьми было много игр, шуток, весе­лья, раз­вле­че­ний. Но было не только это. К.Чуковскому уда­ва­лось пере­да­вать детям и серьез­ные вещи. Среди них — мораль­ные прин­ципы, куль­тур­ные и духов­ные ценности.

Одним из неру­ши­мых прин­ци­пов для Чуков­ского было ува­же­ние к труду. Чело­век дол­жен тру­диться; «празд­ность, в осо­бен­но­сти умствен­ную, он все­гда ощу­щал как вели­кую пош­лость»; без­де­лье — непро­сти­тельно, почти пре­ступ­ле­ние; также непро­сти­тельна нека­че­ствен­ная работа.

Он пре­кло­нялся перед выда­ю­щи­мися масте­рами — вели­кими тру­же­ни­ками, и сам был таким. Он бла­го­го­вел перед искус­ством. Среди без­услов­ных цен­но­стей для него была поэ­зия. Дети посто­янно стал­ки­ва­лись с тем, что во всех этих важ­ных точ­ках лич­ност­ного суще­ство­ва­ния отец был для них ярким живым при­ме­ром и одно­вре­менно столь же страстно нетер­пи­мым к нару­ше­ниям и отступлениям.

И здесь при­хо­дится обра­тить вни­ма­ние на одну осо­бен­ность вос­пи­та­ния, исхо­дя­щего от тем­пе­ра­мент­ных натур (ведь именно таким был Кор­ней Ива­но­вич): они взрыв­чаты, но и отход­чивы. Как реа­ги­руют на это дети? И как это ска­зы­ва­ется на их воспитании?

Неко­то­рые ответы мы нахо­дим у Лидии Чуковской.

«Он не тер­пел полу­знай­ства, да и полуделанья»

В моло­до­сти был он горяч и несдер­жан — и из-за плохо выучен­ных (англий­ских) слов слу­ча­лось ему и по столу кула­ком стук­нуть, и выгнать из ком­наты вон или даже — выс­шая мера нака­за­ния! — запе­реть вино­ва­того в чулан.

Тут уже не пахло игрой. Тут уж было искрен­нее отвращение.

— Уби­райся! — кри­чал он мне, когда я отве­чала с запин­кою, не сразу. — Только б лен­тяй­ни­чать и в постели валяться! Я сего­дня с пяти часов утра за столом!

(Ему дей­стви­тельно нередко слу­ча­лось ночи и дни напро­лет про­си­жи­вать за пись­мен­ным сто­лом, и чужое без­де­лье вызы­вало в нем пре­зри­тель­ный гнев. Уви­дев, что мы сло­ня­емся без толку, он мигом нахо­дил нам заня­тие: обер­ты­вать учеб­ники раз­но­цвет­ной бума­гой, ста­вить по росту книги на пол­ках у него в каби­нете, полоть клумбы или, открыв окно, выхло­пы­вать пыль из тяже­лых томов. Чтобы не валан­да­лись, не лоботрясничали.)

Отсут­ствие в нас аппе­тита к англий­скому ста­вило его в тупик и раз­дра­жало без­мерно. Он вос­при­ни­мал это как лич­ную обиду. Когда он кри­чал на меня за дурно выучен­ное англий­ское слово, я скры­ва­лась в люби­мом своем убе­жище, в кустах за лед­ни­ком, — пла­кать и учить слова заново. Боба, взды­хая, про­тя­ги­вал мне на ладони три ягодки чер­ники и одну брусничину.

Одна­жды Коля про­си­дел нака­зан­ным в чулане целый час — все из-за тех же англий­ских слов. Не то чтобы Коля совсем их не выучил — нет, выучил, но недо­ста­точно твердо. Это-то и было в гла­зах нашего учи­теля пре­ступ­ле­нием. Вчера Коля не мог отве­тить, как по-англий­ски ложка, а сего­дня отве­тить — отве­тил, но напи­сал с ошибкой.

Сам он не тер­пел полу­знай­ства, да и полу­де­ла­нья — ни в чем.

«Пере­би­вать — только если заго­релся дом!»

Вот, на веранде под вечер он читает стихи. Не нам, а гостям, взрос­лым. Но и мы тут же: нас не ото­рвать от его голоса:

Под насы­пью, во рву некошеном,Лежит и смот­рит, как живая,В цвет­ном платке, на косы брошенном,Кра­си­вая и молодая.

Вагоны шли при­выч­ной линией.Подра­ги­вали и скрипели;Мол­чали жел­тые и синие;В зеле­ных пла­кали и пели…

И тут, в этом плаче и пении ваго­нов, дороги, оди­но­че­ства … вдруг насту­пил неле­пый, без­об­раз­ный пере­рыв… — на веранду вбе­жала няня Тоня и запы­хав­шись спросила:

— Пода­вать само­вар? Вскипел.

Вечер был про­хлад­ный, с само­ва­ром ее торопили.

Погля­дев на нее с таким удив­ле­нием, будто кто-то из них двоих сума­сшед­ший, Кор­ней Ива­но­вич в бешен­стве раз­бил тарелку, рас­кро­ве­нил себе палец и крикнул:

— Как вы сме­ете — сме­ете — гово­рить при сти­хах?! — Тоня запла­кала. Он накри­чал на нее не только при сти­хах — при гостях. И это был тот самый чело­век, кото­рый дели­кат­но­сти с при­слу­гой тре­бо­вал от себя и от нас, детей, без­упреч­ной, кото­рый уже боль­ным ста­ри­ком стес­нялся попро­сить домаш­нюю работ­ницу при­не­сти ему грелку: лиш­ний раз под­няться на вто­рой этаж!

— Когда читают стихи, пере­би­вать можно только в одном слу­чае: если заго­релся дом! Дру­гих при­чин я не знаю!

(Мы-то уже обу­чен­ные. Мы-то усво­или давно, накрепко, что пере­би­вать нельзя не только чте­ние вслух, а ино­гда и мол­ча­ние. При­та­щишь ему зимою на чужую дачу в мороз — он убе­гал туда кон­чать ста­тью, — при­та­щишь кастрюлю супу или чай­ник кипятку, а он сидит с каран­да­шом в руке и мол­чит — и этого мол­ча­ния пре­ры­вать нельзя.

«Рука искус­ства»

Одна­жды и на меня было рявк­нуто — по такому же поводу — и не тише, чем на Тоню.

…Снова Боль­шая Дорога, снова зима, снова воз­вра­ща­емся мы с ним откуда-то вдвоем. Мороз нена­сто­я­щий, гра­ду­сов пять, не более. Сеется мел­кий сне­жок… Мы вынуж­дены отсту­пить в при­до­рож­ный сугроб, из пере­улка на Боль­шую Дорогу мед­ленно вытя­ги­ва­ется нам навстречу обоз со льдом.

Мы сту­пили на дорогу. И тогда новая помеха — Репин. Ока­за­лось, он на той сто­роне. В теп­лых баш­ма­ках, в мяг­кой мехо­вой шапке, весь при­по­ро­шен­ный снеж­ком, пере­жи­дает обоз, как и мы.

Мне досадно: теперь они будут раз­го­ва­ри­вать! Опять стой!

Репин, сняв пер­чатку, учтиво здо­ро­ва­ется с Кор­неем Ива­но­ви­чем, потом про­тя­ги­вает руку мне.

Нет, долго ждать не при­хо­дится. Что-то такое усло­ви­лись насчет «среды».

Снова учти­вые руко­по­жа­тия — и Репин исче­зает в снегу.

Мы дви­жемся сквозь снег в одну сто­рону, он — в другую.

Но не успе­ваем мы сде­лать и десяти шагов, как про­ис­хо­дит нечто стран­ное. В отца моего словно все­ля­ется бес. Кор­ней Ива­но­вич вдруг сры­вает с моей руки пер­чатку и бро­сает ее далеко в сугроб, к кольям чужого забора.

— Тебе Репин про­тя­ги­вает руку без пер­чатки, — кри­чит он в неистов­стве, — а ты сме­ешь свою пода­вать не снявши! Ничто­же­ство! Кому ты под нос суешь рука­вицу? Ведь он этой самой рукой напи­сал «Не ждали» и «Мусорг­ского». Балда!

Я, как няня Тоня, начала реветь. Я, как няня Тоня, не пони­маю, в чем моя вина. Репин со мной поздо­ро­вался. Я подала ему руку и отве­тила «здрав­ствуйте». Откуда мне знать, что в пер­чатке нельзя? Мне этого раньше не гово­рили. А это был тот самый, обык­но­вен­ней­ший Репин, кото­рый рас­ска­зы­вал мне про белку, и все­гда уго­щал нас с Колей кон­фе­тами, когда мы при­но­сили ему письмо от папы, и поз­во­лял бегать по лесен­кам у него в доме. Репин, про­сто Репин. За что же? Несправедливо!

И чего это они там не ждали! И кто такой Мусоргский?

Навер­ное, Кор­ней Ива­но­вич был в своем гневе неспра­вед­лив, не прав, и уж во вся­ком слу­чае, непе­да­го­ги­чен. Гораздо пра­виль­ней было бы с его сто­роны про­сто объ­яс­нить мне — спо­койно, весело, полу­на­смеш­ливо, как он это вели­ко­лепно умел, что дети, здо­ро­ва­ясь со взрос­лыми, должны все­гда сни­мать пер­чатку.

Ведь объ­яс­нил же он Коле, раз и навсе­гда, без вся­кого крику, что маль­чик, пере­сту­пая порог любого дома или здо­ро­ва­ясь на улице с любым чело­ве­ком, дол­жен, прежде всего, снять шапку. Зачем же тут надо было на меня кри­чать? Да еще, про­ва­ли­ва­ясь в снег по пояс и при­неся пер­чатку от забора, коло­тить меня ею изо всех сил по плечу, будто бы стря­хи­вая снег, а на самом деле от непро­шед­шей злости?

Но как я бла­го­дарна ему теперь за эту неправоту, за эту неспра­вед­ливо нане­сен­ную мне обиду!

За этот поучи­тель­ный гнев, кото­рым он раз­ра­зился, когда ему почу­ди­лось, будто я с недо­ста­точ­ным ува­же­нием при­кос­ну­лась к руке, про­тя­ну­той мне искусством!

Исклю­чи­тель­ное пре­кло­не­ние отца перед масте­ром поме­шало в этом слу­чае понять чув­ства и заме­ша­тель­ство ребенка. Со своей горяч­но­стью он хотел сразу внед­рить в созна­ние девочки ощу­ще­ние необык­но­вен­ной цен­но­сти искус­ства. Конечно, можно ска­зать, что «непе­да­го­гично» и «обидно». Но дети, как пра­вило, про­щают взрывы, если видят, что для взрос­лого это абсо­лютно всерьез!

Чуков­скому уда­ва­лось пере­да­вать детям без­услов­ные прин­ципы и цен­но­сти потому, что он ими жил, а еще и потому, что огор­че­ния от его взры­вов состав­ляли малень­кую толику того сча­стья, в кото­рое он их погру­жал. Вот опи­са­ние впе­чат­ле­ния от поэ­зии, кото­рой отец «оча­ро­вы­вал» своих детей.

«Зыбь ты вели­кая! Зыбь ты морская!»

И здесь, на Фин­ском заливе, ясный сол­неч­ный день, мер­ные взмахи весел, ожи­да­ю­щие лица детей рож­дали в нем жажду читать стихи. Жажда эта жила в нем неуто­лимо: поэ­зия смо­лоду и до послед­него дня была для него неис­ся­ка­е­мым источ­ни­ком насла­жде­ния.

Стихи он читал посто­янно и все­гда вслух: себе самому, один на один, у себя в каби­нете, Репину в мастер­ской и репин­ским гостям в беседке; захо­жим сту­ден­там на песке у моря; дру­зьям-сосе­дям: Нико­лаю Федо­ро­вичу Аннен­скому, Татьяне Алек­сан­дровне Бог­да­но­вич и Коро­ленко, нам по дороге на почту.

Нико­гда я не слы­шала чте­ния более пле­ни­тель­ного. Как будто все черты его лич­но­сти соби­ра­лись в эти минуты в голосе, в инто­на­циях, в губах, кото­рые льнули к зву­кам, в зву­ках, кото­рые льнули к губам. В голосе его, когда он читал вели­кую лирику, появ­ля­лось некое кол­дов­ство, захва­ты­вав­шее и его и нас.

На стра­ни­цах своих сочи­не­ний он не раз гово­рит, что смо­лоду при­вык «упи­ваться сти­хами». Упо­е­ние зара­зи­тельно. Навер­ное, потому мы и упи­ва­лись, слу­шая, что он упи­вался, про­из­нося. И все стихи, кото­рые я узнала потом, одна, сама, без него, зву­ча­ние всех на свете сти­хо­твор­ных стро­чек, кто бы их ни про­из­но­сил, навсе­гда свя­заны для меня с моим дет­ством и его голо­сом.

Волны несутся, гремя и сверкая,Чут­кие звезды гля­дят с высоты, —

читал он широ­ким, певу­чим, страст­ным, словно моля­щимся голо­сом, и мне каза­лось, что теперь уже лодка поко­ря­ется не вол­нам и вес­лам, а весла и волны — и все вокруг — зву­ча­нию голоса.

Итак, образ отца — Кор­нея Ива­но­вича Чуков­ского, — как он встает из вос­по­ми­на­ний его дочери, остав­ляет у чита­теля неза­бы­ва­е­мое впе­чат­ле­ние. Что же гово­рить о том, каким он казался его детям! Можно найти много слов, кото­рые опи­сы­вали бы их чув­ства к отцу, но все они, ско­рее всего, будут непол­ными и недо­ста­точ­ными.

Это, конечно, и горя­чая любовь, и обо­жа­ние, и вос­хи­ще­ние, и вера в его необык­но­вен­ность. Ко всему этому нужно при­ба­вить еще «чув­ство при­над­леж­но­сти», то есть убеж­де­ние, что он при­над­ле­жит им («изго­тов­лен для нас в одном экзем­пляре»), а они — ему.

Как же это полу­ча­лось? Можно было бы ска­зать, что, несмотря на свою посто­ян­ную заня­тость и порой изну­ря­ю­щий труд, Кор­ней Ива­но­вич нахо­дил время для детей. Но это были бы блед­ные и неточ­ные слова. Он не про­сто нахо­дил время для детей, а жил с детьми, посто­янно с ними играя, зани­ма­ясь их уче­бой и обра­зо­ва­нием, делясь с ними своей любо­вью к сти­хам и лите­ра­туре.

И все это он делал так же ярко, эмо­ци­о­нально, страстно, как и рабо­тал, как и жил вообще. Он отво­дил детям не время, а часть жизни. Можно думать, что и вспышки отцов­ского гнева, когда они слу­ча­лись, дети вос­при­ни­мали как про­дол­же­ние его горя­чей заин­те­ре­со­ван­но­сти в них, и в душе его прощали.

Все это ему уда­ва­лось потому, что он был «ребяч­ли­вым папой» (как его назы­вали) и в то же время умным, муд­рым взрос­лым, глу­боко любив­шим и пони­мав­шим детей — не только своих, но и дру­гих, как и дет­ство вообще.

Можно пред­по­ло­жить, а на самом деле так это и было, что увле­ка­тель­ное и увле­ка­ю­щее обще­ние с детьми питало талант и чут­кую муд­рость писа­теля Кор­нея Ива­но­вича Чуков­ского, так же как он своим эмо­ци­о­наль­ным талан­том обо­га­щал жизнь своих и всех чита­ю­щих его детей.

М.в. осорина. два мира: этот и тот[2]

Мария Вла­ди­ми­ровна Осо­рина (род. 6 декабря 1950 г.) — рос­сий­ский пси­хо­лог, доцент факуль­тета пси­хо­ло­гии СПбГУ, вице-пре­зи­дент Санкт-Петер­бург­ского пси­хо­ло­ги­че­ского обще­ства, автор мно­го­чис­лен­ных ори­ги­наль­ных иссле­до­ва­ний в обла­сти дет­ской суб­куль­туры, дет­ского рисунка и творчества.

Выдерж­ками из ее книги «Сек­рет­ный мир детей…» мы откры­ваем этот раз­дел. Мате­ри­алы книги — резуль­тат боль­шого опыта автора — мастера вни­ма­тель­ного наблю­де­ния за детьми и сочув­ству­ю­щего обще­ния с ними. Можно видеть, как много узнает «пони­ма­ю­щий» взрос­лый, всту­пая в дове­ри­тель­ный кон­такт с ребенком.

Для годо­ва­лого важно доползти, долезть, дойти до наме­чен­ной цели. Двух-трех­лет­ний откры­вает для себя мно­же­ство вещей, их назва­ния, воз­мож­ность исполь­зо­ва­ния, их доступ­ность и запрет­ность. Между двумя и пятью годами по нарас­та­ю­щей раз­ви­ва­ется у ребенка спо­соб­ность образно пред­став­лять в уме и фантазировать.

Это каче­ственно новое собы­тие в интел­лек­ту­аль­ной жизни ребенка, кото­рое рево­лю­ци­онно пре­об­ра­зует мно­гие сто­роны его жизни.

Раньше ребе­нок был плен­ни­ком той кон­крет­ной ситу­а­ции, где он нахо­дился. На него воз­дей­ство­вало только то, что он непо­сред­ственно видел, слы­шал, ощущал.

Теперь же он обна­ру­жи­вает, что полу­чил новую спо­соб­ность удва­и­вать мир, пред­став­ляя вооб­ра­жа­е­мые образы на внут­рен­нем пси­хи­че­ском экране. Это дает ему воз­мож­ность одно­вре­менно пре­бы­вать в мире внешне види­мом (здесь и сей­час) и в вооб­ра­жа­е­мом мире своих фан­та­зий (там и тогда), воз­ни­ка­ю­щих по поводу реаль­ных собы­тий и вещей.

Уди­ви­тель­ным свой­ством дет­ского миро­ощу­ще­ния в этот период (как и несколь­кими годами позже) ока­зы­ва­ется то, что боль­шин­ство зна­чи­мых пред­ме­тов, окру­жа­ю­щих ребенка в обы­ден­ной жизни, пред­став­ля­ются в его фан­та­зиях геро­ями мно­же­ства собы­тий.

Мама даже не подо­зре­вает, что, рас­смат­ри­вая суп в тарелке, ребе­нок видит под­вод­ный мир с водо­рос­лями и зато­нув­шими кораб­лями, а про­де­лы­вая лож­кой бороздки в каше, пред­став­ляет, что это уще­лья среди гор, по кото­рым про­би­ра­ются герои его сюжета.

Ино­гда поутру роди­тели не знают, кто сидит перед ними в образе их род­ного дитяти: то ли это их дочка Настя, то ли Лисичка, кото­рая акку­ратно рас­кла­ды­вает свой пуши­стый хвост и тре­бует на зав­трак только то, что едят лисы. Чтобы не попасть впро­сак, бед­ным взрос­лым бывает полезно зара­нее спро­сить ребенка, с кем они имеют дело сегодня.

Эта новая спо­соб­ность к вооб­ра­же­нию дает ребенку совер­шенно новые сте­пени сво­боды. Она поз­во­ляет ему быть чрез­вы­чайно актив­ным и само­власт­ным в уди­ви­тель­ном внут­рен­нем мире пси­хики, кото­рый начи­нает у ребенка фор­ми­ро­ваться. Внут­рен­ний пси­хи­че­ский экран, на кото­ром раз­во­ра­чи­ва­ются вооб­ра­жа­е­мые собы­тия, в чем-то подо­бен экрану ком­пью­тера.

В прин­ципе на нем с лег­ко­стью можно вызвать любой образ (было бы уме­ние!), изме­нить его как хочешь, пред­ста­вить собы­тия, кото­рые невоз­можны в реаль­но­сти, заста­вить дей­ствие раз­во­ра­чи­ваться так стре­ми­тельно, как это не бывает в реаль­ном мире с обыч­ным тече­нием вре­мени.

Все эти уме­ния ребе­нок осва­и­вает посте­пенно. Но появ­ле­ние такой пси­хи­че­ской спо­соб­но­сти имеет огром­ное зна­че­ние для его лич­но­сти. Ведь все эти пора­зи­тель­ные воз­мож­но­сти, кото­рые ребе­нок вза­хлеб начи­нает исполь­зо­вать, дают ощу­ще­ние соб­ствен­ной силы, дее­спо­соб­но­сти, хозяй­ского отно­ше­ния к вооб­ра­жа­е­мым ситу­а­циям.

Кстати, если не раз­ви­вать кон­такты ребенка с реаль­ными пред­ме­тами и людьми, не поощ­рять его дей­ство­вать «в миру», он может спа­со­вать перед труд­но­стями жизни. В этом сопро­тив­ля­ю­щемся нам, не все­гда под­чи­ня­ю­щемся нашим хоте­ниям, тре­бу­ю­щем уме­ний мире физи­че­ской реаль­но­сти чело­веку важно ино­гда пода­вить соблазн ныр­нуть и спря­таться в иллю­зор­ный мир фан­та­зий, где все легко полу­ча­ется.

Пси­хо­ло­ги­че­ски осо­бым клас­сом вещей для ребенка явля­ются игрушки. По самой своей при­роде они пред­на­зна­чены для того, чтобы вопло­щать, «опред­ме­чи­вать» дет­ские фан­та­зии. Вообще, дет­скому мыш­ле­нию свой­ствен ани­мизм — склон­ность наде­лять нежи­вые пред­меты душой, внут­рен­ней силой и спо­соб­но­стью к само­сто­я­тель­ной пота­ен­ной жизни.

Именно эту струну дет­ской пси­хики все­гда затра­ги­вают само­дви­жу­щи­еся игрушки: меха­ни­че­ские курочки, спо­соб­ные кле­вать, куклы, закры­ва­ю­щие глаза и гово­ря­щие «мама», шага­ю­щие мед­ве­жата и т. п. У зача­ро­ван­ного ребенка (а ино­гда — и взрос­лого) такие игрушки все­гда нахо­дят отклик, поскольку в душе он внут­ренне знает, что так и должно быть — они живые, но скры­вают это.

Днем игрушки покорно испол­няют волю своих хозяев, но в неко­то­рые осо­бые моменты, в част­но­сти ночью, тай­ное ста­но­вится явным. Предо­став­лен­ные самим себе игрушки начи­нают жить соб­ствен­ной, пол­ной стра­стей и жела­ний дея­тель­ной жиз­нью.

Эта вол­ну­ю­щая тема, свя­зан­ная с тай­нами бытия пред­мет­ного мира, настолько зна­чима, что стала одним из тра­ди­ци­он­ных моти­вов про­из­ве­де­ний дет­ской лите­ра­туры. Ноч­ная жизнь игру­шек лежит в основе собы­тий «Щел­кун­чика» Э.-Т.-А. Гоф­мана, «Чер­ной курицы» А.

Пого­рель­ского и мно­гих дру­гих книг, а из про­из­ве­де­ний совре­мен­ных авто­ров — извест­ного «Путе­ше­ствия Голу­бой Стрелы» Дж. Родари. Рус­ский худож­ник Алек­сандр Бенуа в своей зна­ме­ни­той «Азбуке» 1904 года выбрал именно эту тему для иллю­стра­ции к букве «И», где изоб­ра­жено напря­женно-таин­ствен­ное ожи­ва­ние ноч­ного сооб­ще­ства Игрушек.

Ока­зы­ва­ется, что прак­ти­че­ски всем детям свой­ственно фан­та­зи­ро­вать по поводу сво­его дома и почти у каж­дого ребенка есть люби­мые «объ­екты меди­та­ции», сосре­до­то­чи­ва­ясь на кото­рых он погру­жа­ется в свои грезы. Ложась спать, кто-то раз­гля­ды­вает пятно на потолке, похо­жее на голову боро­да­того дядьки, кто-то — узор на обоях, напо­ми­на­ю­щий смеш­ных зве­рю­шек, и что-то при­ду­мы­вает о них.

Внутри ком­наты, квар­тиры или дома ребе­нок выде­ляет для себя люби­мые места, где он играет, меч­тает, куда уеди­ня­ется. Если пло­хое настро­е­ние — можно спря­таться под вешалку с целой кучей пальто, укрыться там от всего мира и поси­деть, как в домике. Или залезть под стол с длин­ной ска­тер­тью и при­жаться спи­ной к теп­лой батарее.

Можно посмот­реть для инте­реса в малень­кое око­шечко из кори­дора ста­рин­ной квар­тиры, выхо­дя­щее на чер­ную лест­ницу, — что там видно? — и вооб­ра­зить, а что можно было бы там уви­деть, если бы вдруг…

Есть в квар­тире и пуга­ю­щие места, кото­рых ребе­нок ста­ра­ется избе­гать. Вот, напри­мер, малень­кая корич­не­вая дверца в нише стены на кухне, взрос­лые ста­вят туда, в про­хлад­ное место, про­дукты, но для пяти­лет­него ребенка это может быть самое страш­ное место: за двер­цей зияет чер­нота, кажется, что там про­вал в какой-то дру­гой мир, откуда может прийти что-то ужас­ное. По соб­ствен­ному почину ребе­нок не подой­дет к такой дверце и ни за что не откроет.

Одна из самых боль­ших про­блем дет­ского фан­та­зи­ро­ва­ния свя­зана с нераз­ви­то­стью само­осо­зна­ния у ребенка. Из-за этого он часто не может раз­ли­чить, что явля­ется реаль­но­стью, а что — его соб­ствен­ными пере­жи­ва­ни­ями и фан­та­зи­ями, оку­тав­шими этот пред­мет, скле­ив­ши­мися с ним.

Дома ребе­нок может одно­вре­менно сосу­ще­ство­вать в двух раз­ных реаль­но­стях — в при­выч­ном мире окру­жа­ю­щих пред­ме­тов, где рас­по­ря­жа­ются и обе­ре­гают ребенка взрос­лые, и в вооб­ра­жа­е­мом соб­ствен­ном мире, нало­жен­ном поверх обы­ден­но­сти.

Он тоже реа­лен для ребенка, но неви­дим для дру­гих людей. Соот­вет­ственно, для взрос­лых он недо­сту­пен. Хотя одни и те же пред­меты могут быть в обоих мирах сразу, имея, однако, там раз­ные сущ­но­сти. Вот вроде бы про­сто чер­ное пальто висит, а посмот­ришь — как будто кто-то страшный.

В Этом мире ребенка защи­тят взрос­лые, в Том — они помочь не могут, так как туда не вхожи. Поэтому если в Том мире ста­но­вится страшно, надо быст­рее бежать в Этот, да еще и громко кри­чать: «Мама!».

Ино­гда ребе­нок сам не знает, в какой момент пере­ме­нятся деко­ра­ции и он попа­дет в вооб­ра­жа­е­мое про­стран­ство дру­гого мира — это бывает неожи­данно и мгно­венно. Конечно, чаще так слу­ча­ется, когда взрос­лых нет побли­зо­сти, когда они не удер­жи­вают ребенка в обы­ден­ной реаль­но­сти своим при­сут­ствием, разговором.

Для боль­шин­ства детей отсут­ствие роди­те­лей дома — труд­ный момент. Они чув­ствуют себя остав­лен­ными, без­за­щит­ными, а при­выч­ные ком­наты и вещи без взрос­лых как бы начи­нают жить своей осо­бой жиз­нью, ста­но­вятся дру­гими. Так бывает ночью, в тем­ноте, когда при­от­кры­ва­ются тем­ные, пота­ен­ные сто­роны жизни зана­ве­сок и шка­фов, одежды на вешалке и стран­ных, неопо­зна­ва­е­мых пред­ме­тов, кото­рых ребе­нок раньше не замечал.

Если мама ушла в мага­зин, то неко­то­рым детям даже днем страшно поше­ве­литься в кресле, пока она не при­дет. Дру­гие дети осо­бенно боятся порт­ре­тов и пла­ка­тов с изоб­ра­же­ни­ями людей. Одна девочка один­на­дцати лет рас­ска­зы­вала подру­гам, как она боится пла­ката с Май­к­лом Джек­со­ном, вися­щего на внут­рен­ней сто­роне двери ее ком­наты.

Если мама ухо­дила из дома, а девочка не успе­вала выйти из этой ком­наты, то ей оста­ва­лось только сидеть, сжав­шись, на диване до при­хода матери. Девочке каза­лось, что Майкл Джек­сон сей­час сой­дет с пла­ката и ее заду­шит. Подруги сочув­ственно кивали — ее тре­вога была понятна и близка.

Ребе­нок чув­ствует себя без­за­щит­ным, если его, как ему кажется, недо­ста­точно любят, часто пори­цают и отвер­гают, остав­ляют надолго в оди­но­че­стве, со слу­чай­ными или непри­ят­ными людьми, бро­сают одного в квар­тире, где есть чем-то опас­ные соседи.

Даже взрос­лый чело­век с неиз­жи­тыми дет­скими стра­хами подоб­ного рода ино­гда больше боится быть один у себя дома, чем идти в оди­но­че­стве по тем­ной улице.

Вся­кое ослаб­ле­ние роди­тель­ского защит­ного поля, кото­рое должно надежно оку­ты­вать ребенка, вызы­вает в нем тре­вогу и ощу­ще­ние того, что надви­га­ю­ща­яся опас­ность легко про­рвет тон­кую обо­лочку физи­че­ского дома и достиг­нет его. Полу­ча­ется, что для ребенка при­сут­ствие любя­щих роди­те­лей кажется более проч­ным укры­тием, чем все двери с замками.

Поскольку тема защи­щен­но­сти дома и страш­ные фан­та­зии акту­альны прак­ти­че­ски для всех детей опре­де­лен­ного воз­раста, они нахо­дят свое отра­же­ние в дет­ском фольк­лоре, в тра­ди­ци­он­ных страш­ных исто­риях, изустно пере­да­ю­щихся от поко­ле­ния к поко­ле­нию детей.

В одном из самых рас­про­стра­нен­ных по всей тер­ри­то­рии Рос­сии сюже­тов рас­ска­зы­ва­ется о том, как некая семья с детьми живет в ком­нате, где на потолке, стене или на полу есть подо­зри­тель­ное пятно — крас­ное, чер­ное или жел­тое. Ино­гда его обна­ру­жи­вают при пере­езде на новую квар­тиру, ино­гда кто-то из чле­нов семьи его слу­чайно поста­вит, — напри­мер, мама-учи­тель­ница кап­нула на пол крас­ными чер­ни­лами.

Обычно герои стра­шилки пыта­ются отте­реть или отмыть это пятно, но у них ничего не полу­ча­ется. Ночью, когда все члены семьи засы­пают, пятно обна­ру­жи­вает свою зло­ве­щую сущ­ность. В пол­ночь оно начи­нает мед­ленно расти, ста­но­вясь боль­шим, как люк.

Правда, эти ужасы про­ис­хо­дят в стра­шил­ках только в том слу­чае, если роди­тели ушли — в кино, в гости, рабо­тать в ноч­ную смену или заснули, что равно лишает их детей защиты и откры­вает доступ злу.

…Для дет­ского созна­ния суще­ствуют и дру­гие места потен­ци­аль­ных про­ры­вов довольно тон­кой защит­ной обо­лочки дома в про­стран­ство дру­гого мира. Как пока­зали наши опросы, чаще всего дети боятся дома стен­ных шка­фов, кла­до­вок, ками­нов, антре­со­лей, раз­лич­ных две­рок в сте­нах, необыч­ных малень­ких окон, кар­тин, пятен и тре­щин. Устра­шают детей и дырки уни­таза, а еще больше — доща­тые «очки» дере­вен­ских уборных.

Итак, для инди­ви­ду­аль­ных дет­ских страш­ных фан­та­зий харак­те­рен мотив уноса или выпа­де­ния ребенка из мира Дома в Иное Про­стран­ство через некий маги­че­ский проем. Этот мотив раз­но­об­разно отра­жен в про­дук­тах кол­лек­тив­ного твор­че­ства детей — текстах дет­ского фольк­лора.

Но он также широко встре­ча­ется и в лите­ра­туре для детей. Напри­мер, как сюжет об уходе ребенка внутрь кар­тины, вися­щей на стене его ком­наты (ана­лог — внутрь зер­кала; вспом­ним Алису в Зазер­ка­лье). Как известно, у кого что болит, тот о том и гово­рит. Доба­вим к этому — и с инте­ре­сом про это слушает.

Страх про­вала в дру­гой мир, кото­рый мета­фо­ри­че­ски пред­став­лен в этих худо­же­ствен­ных текстах, имеет под собой реаль­ные осно­ва­ния в пси­хо­ло­гии детей. Мы пом­ним, что это — ран­не­дет­ская про­блема сли­то­сти двух миров в вос­при­я­тии ребенка: мира види­мого и спро­еци­ро­ван­ного на него как на экран мира пси­хи­че­ских собы­тий.

Воз­раст­ная при­чина этой про­блемы (не рас­смат­ри­ваем пато­ло­гию) — недо­ста­ток пси­хи­че­ской само­ре­гу­ля­ции, нес­фор­ми­ро­ван­ность меха­низ­мов само­осо­зна­ния, остра­не­ния, по-ста­рин­ному — трез­ве­ния, поз­во­ля­ю­щих отли­чить одно от дру­гого и совла­дать с ситу­а­цией.

В этом смысле, как лите­ра­тур­ный при­мер, для нас будет инте­ресна глава «Тяже­лый день» из зна­ме­ни­той книги англи­чанки П. Л. Трэ­верс «Мэри Поппинс».

В тот нехо­ро­ший день у Джейн — малень­кой геро­ини книги — не лади­лось абсо­лютно все. Она так рас­пле­ва­лась со всеми домаш­ними, что род­ной брат, тоже став­ший ее жерт­вой, посо­ве­то­вал Джейн уйти из дома, чтобы ее кто-нибудь усы­но­вил. За грехи Джейн была остав­лена дома одна.

А так как она пылала него­до­ва­нием про­тив своих домаш­них, ее легко соблаз­нили войти в их ком­па­нию три маль­чика, нари­со­ван­ные на ста­рин­ном блюде, висев­шем на стене ком­наты. Отме­тим, что уходу Джейн на зеле­ную лужайку к маль­чи­кам спо­соб­ство­вали два важ­ных момента:

неже­ла­ние Джейн быть в домаш­нем мире и тре­щина на сере­дине блюда, обра­зо­вав­ша­яся от слу­чай­ного удара, нане­сен­ного девоч­кой. То есть трес­нул ее домаш­ний мир и трес­нул мир блюда, в резуль­тате чего обра­зо­ва­лась щель, через кото­рую Джейн попала в дру­гое про­стран­ство.

Маль­чики зазвали Джейн уйти с лужайки через лес в ста­рин­ный замок, где жил их пра­де­душка. И чем дальше, тем страш­нее ей ста­но­ви­лось. Нако­нец до нее дошло, что ее зама­нили, обратно не отпу­стят, да еще и воз­вра­щаться некуда, так как там было дру­гое, ста­рин­ное время.

Джейн закри­чала что было мочи: «Мэри Поппинс! Помо­гите! Мэри Поппинс!» И, несмотря на сопро­тив­ле­ние жите­лей блюда, силь­ные руки, к сча­стью, ока­зав­ши­еся руками Мэри Поппинс, выта­щили ее оттуда.

— Ой, это вы! — про­ле­пе­тала Джейн. — А я думала, вы меня не слы­шали! Я думала, мне при­дется там навсе­гда остаться! Я думала…

— Неко­то­рые люди, — ска­зала Мэри Поппинс, мягко опус­кая ее на пол, — думают слиш­ком много. Несо­мненно. Вытри лицо, пожалуйста.

Она подала Джейн свой носо­вой пла­ток и начала накры­вать к ужину».

Итак, Мэри Поппинс выпол­нила свою функ­цию взрос­лого, вер­нула девочку в реаль­ность. И вот Джейн уже насла­жда­ется уютом, теп­лом и покоем, кото­рым веет от зна­ко­мых домаш­них вещей. Пере­жи­тый ужас ухо­дит далеко-далеко.

Но книга Трэ­верс нико­гда бы не стала люби­мой мно­гими поко­ле­ни­ями детей всего мира, если бы дело кон­чи­лось так про­за­и­че­ски. Рас­ска­зы­вая брату вече­ром исто­рию сво­его при­клю­че­ния, Джейн опять посмот­рела на блюдо и обна­ру­жила там зри­мые следы того, что и она, и Мэри Поппинс дей­стви­тельно побы­вали в том мире.

На зеле­ной лужайке блюда остался лежать обро­нен­ный Мэри шарф с ее ини­ци­а­лами, а коленка одного из нари­со­ван­ных маль­чи­ков так и оста­лась пере­вя­зан­ной носо­вым плат­ком Джейн. То есть все­таки правда, что сосу­ще­ствуют два мира — Тот и Этот.

Надо только уметь оттуда воз­вра­щаться обратно. Пока детям — героям книги — помо­гает в этом Мэри Поппинс. Тем более что вме­сте с ней они часто бывают в очень стран­ных ситу­а­циях, от кото­рых довольно трудно прийти в себя. Но Мэри Поппинс строга и дис­ци­пли­ни­ро­ванна. Она умеет в один миг пока­зать ребенку, где он нахо­дится.

Так как чита­телю в книге П. Л. Трэ­верс мно­го­кратно сооб­ща­ется о том, что Мэри Поппинс была луч­шей в Англии вос­пи­та­тель­ни­цей, мы тоже можем вос­поль­зо­ваться ее педа­го­ги­че­ским опытом.

Под пре­бы­ва­нием в Том мире в кон­тек­сте книги Трэ­верс пони­ма­ется не только мир фан­та­зий, но и излиш­няя погру­жен­ность ребенка в соб­ствен­ные пси­хи­че­ские состо­я­ния, из кото­рых он не может выйти сам, — в эмо­ции, вос­по­ми­на­ния и т. п. Что же нужно сде­лать, чтобы вер­нуть ребенка из Того мира в ситу­а­цию мира Этого?

Излюб­лен­ный прием Мэри Поппинс состоял в том, чтобы резко пере­клю­чить вни­ма­ние ребенка и зафик­си­ро­вать его на каком-нибудь кон­крет­ном пред­мете окру­жа­ю­щей реаль­но­сти, заста­вив что-то быстро и ответ­ственно делать. Чаще всего Мэри обра­щает вни­ма­ние ребенка на его соб­ствен­ное телес­ное «Я».

Этот гру­бо­ва­тый прием напо­ми­нает рез­кий шле­пок мас­са­жи­ста, кото­рым в конце мас­сажа он воз­вра­щает к дей­стви­тель­но­сти впав­шего в транс, раз­мяк­шего клиента.

Хорошо бы, если бы все было так про­сто! Если бы можно было вот так одним шлеп­ком или лов­ким при­е­мом пере­клю­че­ния вни­ма­ния заста­вить зача­ро­ван­ную душу ребенка не «уле­тать» неве­домо куда, научить его жить реаль­но­стью, при­лично выгля­деть и делать дело.

Даже Мэри Поппинс это уда­ва­лось на корот­кий срок. Да и сама она отли­ча­лась спо­соб­но­стью вовле­кать детей в неожи­дан­ные и фан­та­сти­че­ские при­клю­че­ния, кото­рые умела созда­вать в повсе­днев­ной жизни. Поэтому с ней было все­гда так инте­ресно детям.

Чем слож­нее внут­рен­няя жизнь ребенка, чем выше его интел­лект, тем мно­го­чис­лен­нее и шире миры, кото­рые он откры­вает для себя как в окру­жа­ю­щей среде, так и в своей душе.

Посто­ян­ные, люби­мые дет­ские фан­та­зии, осо­бенно свя­зан­ные со зна­чи­мыми для ребенка пред­ме­тами домаш­него мира, могут опре­де­лить потом всю его жизнь. Повзрос­лев, такой чело­век счи­тает, что они были посланы ему в дет­стве самой судьбой.

Одно из наи­бо­лее тон­ких пси­хо­ло­ги­че­ских опи­са­ний этой темы, дан­ной в пере­жи­ва­нии рус­ского маль­чика, мы най­дем в романе В. В. Набо­кова «Подвиг».

«Над малень­кой узкой кро­ва­тью… висела на свет­лой стене аква­рель­ная кар­тина: густой лес и ухо­дя­щая вглубь витая тро­пинка. Меж тем в одной из англий­ских кни­жо­нок, кото­рые мать читы­вала с ним… был рас­сказ именно о такой кар­тине с тро­пин­кой в лесу прямо над кро­ва­тью маль­чика, кото­рый одна­жды, как был, в ноч­ной рубашке, пере­брался из постели в кар­тину, на тро­пинку, ухо­дя­щую в лес.

Мар­тына вол­но­вала мысль, что мать может заме­тить сход­ство между аква­ре­лью на стене и кар­тин­кой в книжке: по его рас­чету, она, испу­гав­шись, предот­вра­тила бы ноч­ное путе­ше­ствие тем, что кар­тину бы убрала, и потому вся­кий раз, когда он в постели молился перед сном… Мар­тын молился о том, чтобы она не заме­тила соблаз­ни­тель­ной тро­пинки как раз над ним.

Вспо­ми­ная в юно­сти то время, он спра­ши­вал себя, не слу­чи­лось ли и впрямь так, что с изго­ло­вья кро­вати он одна­жды прыг­нул в кар­тину, и не было ли это нача­лом того счаст­ли­вого и мучи­тель­ного путе­ше­ствия, кото­рым обер­ну­лась вся его жизнь.

Нет сомне­ний, что мно­гое из рас­ска­зан­ного здесь зна­комо почти каж­дому. Но хочется обра­тить вни­ма­ние на неко­то­рые акценты, про­став­лен­ные М. Осо­ри­ной. Цен­ность ее опи­са­ний в том, что в них под­чер­ки­ва­ется осо­бен­ная, уни­каль­ная функ­ция фан­та­зий ребенка, кото­рые взрос­лые не заме­чают, либо в луч­шем слу­чае назы­вают про­сто «игрой».

На самом деле вооб­ра­же­ние ребенка совер­шает огром­ную и слож­ную работу по осво­е­нию мира, осо­зна­нию себя, овла­де­нию сво­ими эмо­ци­ями, пони­ма­нию дру­гих. Это насто­я­щий душев­ный труд, кото­рый неиз­бежно про­де­лы­вают дети, входя в нор­маль­ную жизнь, это и насто­я­щее душев­ное твор­че­ство, кото­рым осо­бенно наде­лены дети.

Фак­ти­че­ски, внут­рен­няя работа вооб­ра­же­ния про­ис­хо­дит в тече­ние всей жизни чело­века, но у взрос­лых она «заби­ва­ется» реаль­ными собы­ти­ями и забо­тами. У детей же она имеет боль­шой «удель­ный вес» и про­яв­ля­ется в свое­об­раз­ных, не все­гда понят­ных нам фор­мах.

Это и «ожив­лен­ные» люби­мые игрушки, и вооб­ра­жа­е­мые собы­тия, где сам ребе­нок — герой, и двой­ная жизнь вещей — насто­я­щая и таин­ствен­ная, и страш­ные пер­со­нажи. Свое­об­ра­зие этих обра­зов опре­де­ля­ется мно­гими осо­бен­но­стями дет­ской пси­хики — недо­стат­ком опыта, незре­ло­стью фор­маль­ного интел­лекта, повы­шен­ной эмо­ци­о­наль­но­стью.

Через фан­та­зию ребе­нок раз­ви­ва­ется умственно, эмо­ци­о­нально, соци­ально. Он, по сло­вам М. Осо­ри­ной, откры­вает новые миры «как в окру­жа­ю­щей среде, так и в своей душе», а также полу­чает впе­чат­ле­ния, кото­рые порой опре­де­ляют направ­ле­ние всей его даль­ней­шей жизни. Все это мы уви­дим в при­во­ди­мых далее текстах этой и дру­гих глав.

Павел Алек­сан­дро­вич Фло­рен­ский (1882–1937) — рус­ский рели­ги­оз­ный фило­соф, уче­ный, свя­щен­ник. Окон­чил физи­ко­ма­те­ма­ти­че­ский факуль­тет Мос­ков­ского уни­вер­си­тета (1904) и Мос­ков­скую Духов­ную ака­де­мию (1908), был доцен­том и про­фес­со­ром ака­де­мии по кафедре исто­рии фило­со­фии.

Отрывки взяты из книги вос­по­ми­на­ний П. Фло­рен­ского, кото­рую он посвя­тил своим детям. В них речь идет о его ран­них дет­ских годах. Можно видеть, какой тон­кой и впе­чат­ли­тель­ной нату­рой обла­дал маль­чик и как это выра­жа­лось в его вос­при­я­тии мира, обра­зах и фантазиях.

…Понят­ное дело, я не откры­вался взрос­лым. И не только потому, что свои глу­бо­чай­шие вос­при­я­тия дети нико­гда не откры­вают взрос­лым, но и еще более потому, что мои вос­при­я­тия каза­лись мне столь есте­ствен­ными, общими всем, обыч­ными, что о них не сто­ило гово­рить; да и как найти, не говоря уж о том, — как было найти слова для выра­же­ния чувств и мыс­лей, охва­ты­вав­ших все поле внут­рен­ней жизни, а потому, при всей своей острой спе­ци­фич­но­сти в силе, рас­плыв­ча­тых, неуло­ви­мых, невы­ра­зи­мых?

В дет­стве же чув­ство таин­ствен­но­сти было у меня гос­под­ствен­ным, это был фон моей внут­рен­ней жизни, на кото­ром обри­со­вы­ва­лась неж­ность и ласка к роди­те­лям. Все окру­жа­ю­щее, то, что обычно не кажется и не при­зна­ется таин­ствен­ным, очень мно­гие при­выч­ные и повсе­днев­ные пред­меты и явле­ния имели какую-то глу­бину теней, словно по чет­вер­тому изме­ре­нию, и высту­пали в рем­бранд­тов­ских вещих тенях.

«Чудо­вище»

Мы жили в двух квар­ти­рах. В одной поме­ща­лась сто­ло­вая, гости­ная и еще какие-то спальни. В дру­гой жил я с тетей Юлей — в дру­гой, т. е. во фли­геле. Сооб­ще­ние между двумя поме­ще­ни­ями было через двор, вымо­щен­ный кам­нями, сквозь кото­рые про­рас­тала трава.

Обычно я ходил в сопро­вож­де­нии кого-нибудь из стар­ших, а может быть, кое-когда решался про­бе­жать и один. Но как-то раз, сидя в сто­ло­вой, — это было днем, я соску­чился по тете Юле или по маме, может быть, почему-то не при­хо­див­шей из фли­геля ко всем, — и побе­жал к ней или за ней.

Как сей­час помню все, что было. Я отво­рил дверь и сразу, спу­стив­шись на 2–3 сту­пеньки, очу­тился под слегка тем­ным наве­сом, обра­зу­е­мым около дома. Помню, что навес этот дер­жался на дере­вян­ных некра­ше­ных стол­бах с обо­дран­ной корою, посе­рев­ших от дождя… Веро­ятно, дело было к вечеру, или погода была бес­сол­неч­ная, но у меня оста­лось впе­чат­ле­ние суме­реч­ное.

И вот на камен­ной мосто­вой двора, про­рос­шей тра­вой, быть может, осен­ней уже, — я вижу эту мосто­вую, как сей­час, — уви­дел я нечто. Ско­рее, сперва я услы­шал — какойто неслы­хан­ный мною свое­об­раз­ный звук. Его я уже испу­гался. Но любо­пыт­ство и сме­лость побе­дили.

Я решил было про­шмыг­нуть мимо и добраться до своей цели. Но… побе­жав далее с почти зажму­рен­ными гла­зами, я вдруг остол­бе­нел. Предо мною стоял неви­дан­ный сна­ряд. Что-то в нем быстро вер­те­лось, виз­жало, скри­пело, и от колеса сыпа­лись яркие искры.

Я стоял как оча­ро­ван­ный взгля­дом чудовища.

Предо мною раз­вер­за­лись ужас­ные таин­ства при­роды. Я под­гля­дел то, что смерт­ному нельзя было видеть. Колеса Иезе­ки­иля? Огнен­ные вихри Анак­си­мандра? Веч­ное вра­ще­ние, ноуме­наль­ный огонь… Я остол­бе­нел и пора­жен­ный ужа­сом, и захва­чен­ный дерз­но­вен­ным любо­пыт­ством, зная, что не должно мне видеть и слы­шать види­мого и слы­ши­мого.

Но мне откры­ва­лась живая дей­ствен­ность таин­ствен­ных сил есте­ства, бемов­ская пер­во­ос­нова, гетев­ские матери. И тот, кто стоял при таин­ствен­ном искро­мет­ном сна­ряде, тот тем­ный силуэт — это не был, конечно, чело­век, это не было одно из существ земли, это был дух земли, вели­кое суще­ство, несо­из­ме­ри­мое со мною.

Оно меня не заме­тило, веро­ятно… Не знаю, сколько вре­мени дли­лось это откро­ве­ние и столб­няк. Секунду ли, несколько ли секунд; но, конечно, очень недолго. И только про­шел упо­и­тель­ный и страш­ный миг сли­я­ния с этим огнен­ным пер­во­яв­ле­нием при­роды, только яви­лось созна­ние себя, как пани­че­ский ужас охва­тил меня.

И вот харак­тер­ная подроб­ность: нико­гда мне не изме­няв­шее само­об­ла­да­ние в минуту послед­него ужаса появи­лось у меня и тогда, и это пер­вое из памя­ту­е­мых мною таин­ствен­ных потря­се­ний души. Я не рас­те­рялся. Почти прыж­ком очу­тился я снова в сто­ло­вой, откуда выбе­жал, и тут только, как это бывало и впо­след­ствии в таких слу­чаях, уже в надеж­ной при­стани, на коле­нях у кого-то из стар­ших, я дал волю овла­дев­шему мной ужасу.

Со мною сде­ла­лось что-то вроде нерв­ного при­падка. Поили сахар­ной водой, успо­ка­и­вали. «Ведь это точиль­щик точит ножи, Пав­лик, — твер­дили стар­шие. — Пой­дем, посмот­рим». Но я, разу­ме­ется, никого не слу­шал, но и не спо­рил со стар­шими.

Я тогда уже пони­мал, что они не постиг­нут таин­ства, кото­рое откры­лось мне и ужас­нуло меня. Мне пред­ла­гали про­во­дить меня через двор. Но и на это не сда­вался я. И трудно ска­зать, только ли от страха пред пото­ком ноуме­наль­ных искр или и от дру­гой боязни — не пере­жить вновь пере­жи­того, уви­деть то, о чем гово­рили мне взрос­лые, — что-то обык­но­вен­ное и в самом деле не вну­ша­ю­щее ужаса… И долго после того боялся я один про­хо­дить по двору.

Это чув­ство откро­ве­ния тайн при­роды и ужаса, с ним свя­зан­ного, тют­чев­ской Без­дны и вле­че­ния к ней было и есть, как мне дума­ется, одна из наи­бо­лее внут­рен­них скла­док моей душев­ной жизни.

Вгля­ды­ва­ясь в себя еще при­сталь­нее, я нахожу еще нечто, чему я научился от этого нашего оби­та­ния в двух квар­ти­рах, сооб­ща­ю­щихся дво­ром. Это именно твер­дое, орга­ни­че­ское убеж­де­ние в мисти­че­ском «есть» при про­ти­во­ре­чии ему эмпи­ри­че­ского кажется.

Искра

Искра. Нечто, кажу­ще­еся обык­но­вен­ным и про­стым, самым зауряд­ным по своей частоте, нередко при­вле­кало в силу каких-либо осо­бых обсто­я­тельств мое вни­ма­ние. И вдруг тогда откры­ва­лось, что оно — не про­сто. Воис­тину что-то вдруг при­по­ми­на­лось в этом про­стом и обыч­ном явле­нии, и им откры­ва­лось иное, ноуме­наль­ное, сто­я­щее выше этого мира или, точ­нее, глубже его.

Пола­гаю, это — то самое чув­ство и вос­при­я­тие, при кото­ром воз­ни­кает фетиш: обыч­ный камень, чере­пица, обру­бок откры­вают себя как вовсе не обыч­ные и дела­ются окнами в иной мир. Со мною в дет­стве так бывало не раз. Но в то время как иные явле­ния все­гда манили к себе мою душу, нико­гда не давая ей насы­титься, дру­гие, напро­тив, откры­вали таин­ствен­ную глу­бину свою лишь урыв­ками, даже еди­нично, раз только. Одним из таких вос­при­я­тий были искры.

Мы тогда жили в Батуме, в доме Айва­зова. Было же мне около четы­рех-пяти лет. Воз­буж­да­ясь к вечеру, я дол­го­долго не согла­шался ложиться спать; а когда ложился, то все равно часами лежал, не засы­пая, воро­ча­ясь с боку на бок и в мил­ли­он­ный раз изу­чая рису­нок обоев или оде­яла.

Это были часы почти что пытки, когда я выле­жи­вал в постели без сна. И потому я очень не любил укла­ды­ваться спать рано, несмотря на уго­воры. Одна­жды я с тетей Юлей сидели в спаль­ной ком­нате, что выхо­дила на двор. Сна­чала тетя зани­мала меня, читала, рас­ска­зы­вала, а потом стала посы­лать спать.

Но я чем-то осо­бенно заупря­мился и не шел. Тетя гово­рила, что надо идти. На дворе было темно. Тетя гово­рила, что если я не пойду, то сон может уле­теть спать и тогда я уже не засну; не знаю, гово­рила ли она, ипо­ста­зи­руя сон, или я только — так ее понял.

Но посмот­рел в тем­ное окно — дело было осе­нью — и вижу: летят искры; веро­ятно, раз­вели таган или печурку на дворе, с углями. И одна послед­няя, осо­бенно яркая, летит как-то оди­ноко поодаль, отста­лая. Я — к тете: «Смотри, что это?». А она: «Это уле­тает твой сон.

Вот теперь ты не суме­ешь заснуть». Я видел искры, как я, конечно, виды­вал не раз до того. Но я почув­ство­вал, что тетя глу­боко права, что это дей­стви­тельно летит мой сон, име­ю­щий неви­ди­мую, но бес­спор­ную форму ангелка, — и что, уле­тая, он делает что-то непо­пра­ви­мое. Я раз­ры­дался. Почув­ство­вал, что что-то свер­ши­лось. Поспе­шил лечь, но долго-долго не смы­ка­лись веки.

Про­шли с тех пор годы. Как-то недавно (1919) слу­жил я все­нощ­ную в церкви Крас­ного Кре­ста. Хими­че­ские угли у нас кон­чи­лись, при­хо­дится раз­жи­гать кадило про­стыми, из плиты, и при каж­де­нии они ино­гда искрятся. Вот искра от кадила поле­тела, как-то оди­ноко, в тем­ном про­стран­стве алтаря.

И мне сразу вспом­ни­лось, как такою же искрою «уле­тел сон мой» в дет­стве. А та, дет­ская, искра в свой черед будила вос­по­ми­на­ние об огнен­ном потоке искр из-под колеса точиль­щика, открыв­шем мне иной мир, пол­ный таин­ствен­ной жути и вле­ку­щий и вол­ну­ю­щий ум.

Ричард фейнман. «он станет ученым»

Ричард Фей­н­ман (1918–1988) — извест­ный аме­ри­кан­ский физик. Родился и про­вел дет­ство в Нью-Йорке. Полу­чил Нобе­лев­скую пре­мию за работы в обла­сти кван­то­вой элек­тро­ди­на­мики (1965). Был не только бле­стя­щим уче­ным, но и талант­ли­вым педа­го­гом, поль­зо­вался неиз­мен­ной любо­вью сту­ден­тов. Автор широко извест­ного уни­вер­си­тет­ского курса лек­ций по физике («Фей­н­ма­нов­ские лекции»).

Мы поме­щаем отрывки из его двух живо и ост­ро­умно напи­сан­ных книг вос­по­ми­на­ний и рас­ска­зов о себе. Пер­вый отры­вок отно­сится к под­рост­ко­вому воз­расту, когда уже опре­де­ли­лась тяга Ричарда к тех­нике, физике и мате­ма­тике. При­ме­ча­тельна актив­ность маль­чика и эмо­ци­о­наль­ный подъем, с кото­рым он брался за все более слож­ные задачи.

Этот азарт к раз­гадке задач и голо­во­ло­мок, в том числе серьез­ных науч­ных, Р. Фей­н­ман сохра­нил на всю жизнь. Вто­рой отры­вок — про то, как же «полу­чился» такой актив­ный и любо­зна­тель­ный ребе­нок и какую заме­ча­тель­ную роль сыг­рал в этом его отец.

Он чинит радио­при­ем­ники, думая![14]

Когда мне было лет один­на­дцать-две­на­дцать, я устроил у себя дома лабо­ра­то­рию. Она состо­яла из ста­рого дере­вян­ного ящика, в кото­рый я при­ла­дил полки. У меня был нагре­ва­тель, бла­го­даря чему я брал жир и посто­янно жарил кар­тошку по-фран­цуз­ски. Кроме того, у меня была акку­му­ля­тор­ная бата­рея и лам­по­вый блок.

Чтобы соору­дить лам­по­вый блок, я отпра­вился в деше­вый хозяй­ствен­ный мага­зин­чик и купил несколько патро­нов, кото­рые при­вин­чи­ва­ются к дере­вян­ному осно­ва­нию. Потом я соеди­нил их звон­ко­вым про­во­дом. Я знал, что, если по-раз­ному ком­би­ни­ро­вать выклю­ча­тели — после­до­ва­тельно или парал­лельно, — можно полу­чить раз­ное напря­же­ние.

Однако я не знал, что сопро­тив­ле­ние лам­почки зави­сит от ее тем­пе­ра­туры, поэтому резуль­таты моих вычис­ле­ний разо­шлись с тем, что я полу­чил на выходе своей цепи. Тем не менее резуль­тат был вполне при­ем­лем. При после­до­ва­тель­ном соеди­не­нии лам­почки заго­ра­лись в пол­силы и тле­е­е­е­е­е­е­е­е­ели; очень здо­рово, про­сто классно!

В создан­ной мной системе был и предо­хра­ни­тель, так что если б я что-то зако­ро­тил, он бы пере­го­рел. Вся соль в том, что мне нужен был предо­хра­ни­тель более сла­бый, чем тот, кото­рый был в доме, поэтому я делал предо­хра­ни­тели сам: брал оло­вян­ную фольгу и обо­ра­чи­вал ею ста­рый пере­го­рев­ший предо­хра­ни­тель.

В парал­лели с моим предо­хра­ни­те­лем была пяти­ватт­ная лам­почка, так что, когда мой предо­хра­ни­тель пере­го­рал, нагрузка от буфер­ного заря­жа­теля, пода­вав­шего заряд на акку­му­ля­тор­ную бата­рею, зажи­гала лам­почку. Лам­почка рас­по­ла­га­лась на щите управ­ле­ния под корич­не­вой кон­фет­ной оберт­кой (когда под ней заго­ра­ется свет, она крас­неет), так что если что-то пор­ти­лось, я мог узнать об этом, взгля­нув на щит управ­ле­ния и на месте предо­хра­ни­теля уви­дев боль­шое крас­ное пятно. Это было про­сто супер!

Я бал­дел от радио­при­ем­ни­ков. Все нача­лось с детек­тор­ного при­ем­ника, кото­рый я купил в мага­зине. Я слу­шал его ночью в постели перед сном, надев науш­ники. Когда мама с папой воз­вра­ща­лись домой поздно, они обычно при­хо­дили ко мне в ком­нату, чтобы снять науш­ники — и повол­но­ваться о том, что же тво­рится в моей голове, когда я сплю.

При­мерно в этом же воз­расте я изоб­рел охран­ную сиг­на­ли­за­цию, совсем бес­хит­рост­ную штуку: я взял какую-то про­во­локу и соеди­нил ею боль­шую бата­рейку и зво­нок. Когда откры­ва­лась дверь в мою ком­нату, она при­жи­мала про­во­локу к выво­дам бата­рейки и тем самым замы­кала цепь, тогда и вклю­чался звонок.

Одна­жды ночью мои роди­тели вер­ну­лись откуда-то поздно и очень-очень тихо, не дай бог ребе­нок проснется, открыли дверь, чтобы войти ко мне в ком­нату и снять науш­ники. И вдруг этот ужас­ный зво­нок как загре­мит: БОМ БОМ БОМ БОМ БОМ!!! Я выпрыг­нул из кро­вати с воп­лями: «Сра­бо­тало! Сработало!».

У меня была индук­ци­он­ная катушка от форда — обыч­ная авто­мо­биль­ная катушка зажи­га­ния, — а ее клеммы я вывел на свой щит управ­ле­ния. Парал­лельно клем­мам я под­со­еди­нял газо­раз­ряд­ную лампу фирмы «Рей­теон» с арго­ном внутри, и искра, попа­дая в вакуум, изда­вала пур­пур­ное све­че­ние — это было про­сто потрясно!

…Мне не уда­ва­лось осу­ще­ствить все, что хоте­лось, потому что мама посто­янно отправ­ляла меня поиг­рать на улицу. Но частенько я оста­вался дома, чтобы пово­зиться со своей лабораторией.

Я поку­пал радио­при­ем­ники на рас­про­даже. Денег у меня не было, но они были совсем деше­вые: ста­рые, сло­ман­ные радио­при­ем­ники, — я поку­пал их и ста­рался почи­нить. Поломки обычно были нехит­рые: отце­пился какой-то про­во­док, кото­рый явно дол­жен быть при­цеп­лен, сло­ма­лась или чуть-чуть раз­мо­та­лась катушка, — так что неко­то­рые при­ем­ники мне уда­ва­лось почи­нить.

…Одна­жды дома раз­дался теле­фон­ный зво­нок: «Мистер, Вы Ричард Фейнман?»

— Да.

— Зво­нят из отеля. У нас сло­ма­лось радио, и мы хотели бы его почи­нить. Мы знаем, что вы, ско­рее всего, смо­жете нам помочь.

— Но я же еще малень­кий, — ска­зал я. — Я не знаю, как.

— Да, мы знаем, но все же мы хотели бы, чтобы вы подошли.

Этим оте­лем управ­ляла моя тетя, но я этого не знал. Я пошел туда (они до сих пор рас­ска­зы­вают эту исто­рию), засу­нув в зад­ний кар­ман огром­ную отвертку. Но ведь я был малень­кий, поэтому любая отвертка в моем зад­нем кар­мане пока­за­лась бы огромной.

Я подо­шел к радио и попы­тался почи­нить его. Я не знал о нем ничего, но в отеле был какой-то рабо­чий, и то ли он, то ли я заме­тили, что рыча­жок рео­стата ослаб (он регу­ли­рует звук) и не пово­ра­чи­вает вал. Он при­нялся за работу, что-то зато­чил и закре­пил, и радио заработало.

Сле­ду­ю­щий радио­при­ем­ник, кото­рый я попы­тался почи­нить, не рабо­тал вовсе. Дело было неслож­ное: его непра­вильно вклю­чали в розетку. По мере того как работы все услож­ня­лись и услож­ня­лись, я все лучше и лучше справ­лялся со сво­ими обя­зан­но­стями и ста­но­вился все более искус­ным.

Я купил в Нью-Йорке мил­ли­ам­пер­метр и пере­де­лал его в вольт­метр с совер­шенно дру­гой шка­лой, исполь­зуя отрезки очень тон­кой мед­ной про­во­локи нуж­ной длины (все длины я рас­счи­тал). Вольт­метр полу­чился не слиш­ком точ­ный, но доста­точно хоро­ший для того, чтобы опре­де­лить, нахо­дятся ли раз­ные соеди­не­ния внутри радио­при­ем­ни­ков в нуж­ном диа­па­зоне напряжений.

Глав­ной при­чи­ной того, почему меня нани­мали, была Депрес­сия[15]. У людей не было денег на починку радио, они узна­вали, что какой-то маль­чишка чинит радио­при­ем­ники за гроши. Поэтому я зале­зал на крыши, чтобы почи­нить антенны, и все такое.

Я полу­чил целый ряд уро­ков все­воз­рас­та­ю­щей слож­но­сти. Одна­жды мне при­шлось пере­де­лы­вать радио­при­ем­ник, рабо­та­ю­щий на посто­ян­ном токе, в радио­при­ем­ник, рабо­та­ю­щий на пере­мен­ном токе. Очень сложно было не про­пу­стить в систему шум, и я не совсем удачно его пере­де­лал. Я не дол­жен был отку­сы­вать какой-то про­во­док, но я этого не знал.

Одна работа была дей­стви­тельно сен­са­ци­он­ной. Я рабо­тал у одного печат­ника, а какой-то чело­век, кото­рый был зна­ком с этим печат­ни­ком, знал, что я чиню радио­при­ем­ники, и послал за мной в печат­ный цех. Этот парень, судя по всему, был беден (машина у него почти раз­ва­ли­ва­лась), мы поехали к нему домой, в бед­няц­кий квар­тал.

Я думаю про себя: «Черт побери! Раз у него нет денег, неужто нельзя немножко потер­петь какой-то там шум».

Все время, пока мы ехали к нему, он дони­мал меня рас­спро­сами: «А ты хоть что-нибудь зна­ешь о радио­при­ем­ни­ках? Как ты вообще можешь раз­би­раться в радио­при­ем­ни­ках — ты же совсем маленький!»

Он уни­жает меня всю дорогу, а я думаю: «В чем же дело? Ну шумит немножко».

Но когда мы добра­лись до места, я подо­шел к радио­при­ем­нику и вклю­чил его. Немножко шумит? Бог мой! Ничего уди­ви­тель­ного, что бед­няга не мог выне­сти этот шум. При­ем­ник зары­чал и задро­жал — ВУХ БУХ БУХ БУХ БУХ БУХ. Невы­но­си­мый шум. Потом он успо­ко­ился и начал рабо­тать нор­мально. Итак, я начал думать: «Почему же это происходит?»

Я начи­наю ходить взад-впе­ред, раз­мыш­лять и пони­маю, что одной из при­чин может быть то, что лампы нагре­ва­ются в непра­виль­ной после­до­ва­тель­но­сти, то есть уси­ли­тель нагрелся, лампы готовы к работе, а их ничто не питает, или про­ска­ки­вают какие-то токи в обрат­ном направ­ле­нии, а может, что-то непра­вильно в начале цепи, в радио­ча­стот­ной части, и это «что-то» про­из­во­дит ужас­ный шум.

Итак, этот парень гово­рит: «Что ты дела­ешь? Ты при­шел чинить радио, а сам только ходишь взад-вперед!».

Я говорю: «Я думаю!». После этого я ска­зал себе: «Ладно, доста­нем лампы и пол­но­стью изме­ним поря­док их рас­по­ло­же­ния в радио­при­ем­нике». (В те дни во мно­гих радио­при­ем­ни­ках сто­яли одни и те же лампы в раз­ных местах, кажется, это были 212е или 212‑е А).

Когда чело­век тебя недо­оце­ни­вает, а ты дела­ешь что-то подоб­ное, он сразу изме­няет свое отно­ше­ние на 180 гра­ду­сов, словно ста­ра­ется ском­пен­си­ро­вать свое пове­де­ние. Он нахо­дил мне дру­гие работы и всем рас­ска­зы­вал о моей гени­аль­но­сти. Он гово­рил:

В то время в радио­це­пях было не так уж сложно разо­браться: все было на виду. Сняв крышку радио­при­ем­ника (глав­ная про­блема состо­яла в том, чтобы отыс­кать нуж­ные винты), можно было уви­деть, что вот это рези­стор, это кон­ден­са­тор, это — это, а это — то; на каж­дой детали сто­яла над­пись.

И если из кон­ден­са­тора сочился воск, зна­чит тем­пе­ра­тура слиш­ком высо­кая, и было ясно, что кон­ден­са­тор пере­го­рел. Если один из рези­сто­ров был покрыт углем, снова было понятно, в чем дело. Или, если ты не мог опре­де­лить, что слу­чи­лось, глядя на детали, ты мог про­ве­рить радио­при­ем­ник с помо­щью вольт­метра и посмот­реть, про­хо­дит ли напря­же­ние.

При­ем­ники были про­стыми, соот­вет­ственно и цепи были не слож­ными. Сеточ­ное напря­же­ние в три­о­дах было все­гда около полу­тора или двух вольт, в то время как катод­ное напря­же­ние — около 100 или 200 вольт посто­ян­ного тока. Так что почи­нить радио для меня было не так уж сложно: я пони­мал, что про­ис­хо­дит внутри, заме­чал, что что-то не в порядке, и исправлял.

Ино­гда на это ухо­дило неко­то­рое время. Помню, как-то раз у меня целый день ушел на то, чтобы найти пере­го­рев­ший рези­стор, на кото­ром не было явных при­зна­ков неис­прав­но­сти. Именно в тот раз я чинил радио для подруги своей мамы, поэтому время у меня было — никто не стоял над душой и не надо­едал вопро­сами:

«Что ты дела­ешь?» Вме­сто этого меня спра­ши­вали: «Хочешь молока или кусо­чек торта?» В конце кон­цов, я почи­нил радио, так как обла­дал, и до сих пор обла­даю, упор­ством. Начи­ная решать голо­во­ломку, я не могу ото­рваться от нее. Если бы подруга моей мамы ска­зала:

«Да ладно, брось ты его, тут слиш­ком много работы», я бы про­сто взо­рвался, потому что если уж я взялся за эту штуку, то хочу добить ее. Я не могу про­сто бро­сить ее после того, когда столько о ней узнал. Я дол­жен про­дол­жать, чтобы выяс­нить, нако­нец, что же с ней случилось.

Это и есть при­су­щая мне потреб­ность в раз­га­ды­ва­нии голо­во­ло­мок. Именно она объ­яс­няет мое жела­ние найти ключ к иеро­гли­фам майя и мои попытки откры­вать сейфы. Помню, когда я учился в стар­ших клас­сах, как-то во время пер­вого урока ко мне подо­шел пар­нишка с какой-то гео­мет­ри­че­ской задач­кой или чем-то дру­гим, что ему задали на заня­тиях про­дви­ну­того курса мате­ма­тики.

Я бился над этой чер­то­вой задач­кой, пока не решил: на это у меня ушло минут пят­на­дцать — два­дцать. Но в тече­ние дня ко мне под­хо­дили и дру­гие ребята с той же самой задач­кой, и я решал ее в мгно­ве­ние ока. Так что для одного парня я пому­чился два­дцать минут, а пять осталь­ных сочли меня супергением.

Вот так и воз­никла моя фан­та­сти­че­ская репу­та­ция. Судя по всему, пока я учился в стар­ших клас­сах, через меня про­шли все голо­во­ломки, извест­ные чело­ве­че­ству. Я знал каж­дую чер­тову, бре­до­вую загадку, когда-либо изоб­ре­тен­ную чело­ве­че­ством.

И когда, уже посту­пив в МТИ, я как-то раз отпра­вился на танцы, я встре­тил там одного стар­ше­курс­ника с его девуш­кой. Она знала мно­же­ство голо­во­ло­мок, а он ска­зал ей, что я в них неплохо раз­би­ра­юсь. Так что во время танца она подо­шла ко мне и ска­зала: «Ты, гово­рят, неглу­пый парень. Отга­дай-ка вот это: чело­веку нужно пору­бить восемь корд дров…»

Я говорю: «Он начи­нает рубить корды через одну на три части», — потому что уже слы­шал эту загадку.

Тогда она ухо­дит и воз­вра­ща­ется с новой загад­кой, и все­гда ока­зы­ва­ется, что я ее знаю.

Это про­дол­жа­лось довольно долго, и, нако­нец, почти в конце тан­цев, она под­хо­дит ко мне в пол­ной уве­рен­но­сти, что на этот раз она меня пой­мает, и говорит:

— Мать и дочь едут в Европу…

— У дочери бубон­ная чума.

Она про­сто рух­нула! Того, что она ска­зала, было явно недо­ста­точно, чтобы раз­га­дать эту загадку. Это была очень длин­ная исто­рия о том, как мать и дочь оста­но­ви­лись в отеле в раз­ных ком­на­тах, а на сле­ду­ю­щий день мать вхо­дит в ком­нату дочери, а там никого нет или живет кто-то дру­гой. Она гово­рит:

«Где моя дочь?», а вла­де­лец отеля спра­ши­вает: «Какая дочь?» В реги­стра­ци­он­ном жур­нале запи­сано только имя матери и т. д., и т. п. В общем, слу­чив­ше­еся выгля­дит ужасно таин­ственно. Ответ же заклю­ча­ется в сле­ду­ю­щем: у дочери обна­ру­жи­лась бубон­ная чума, и вла­де­лец отеля, не желая закры­вать его, быст­ренько отправ­ляет дочь в боль­ницу, отдает рас­по­ря­же­ние убраться в ее ком­нате, уни­что­жает все следы ее пре­бы­ва­ния в отеле.

…Также я чинил печат­ные машинки с помо­щью скре­пок для бумаг и рези­но­вых лент (рези­но­вые ленты не рва­лись так, как они рвутся здесь, в Лос-Андже­лесе), но про­фес­си­о­наль­ным масте­ром я не был; я про­сто направ­лял их так, чтобы они начи­нали рабо­тать.

Созда­ние уче­ного[16]

Еще до моего рож­де­ния мой отец ска­зал маме: «Если родится маль­чик, то он ста­нет уче­ным». Когда я был всего лишь малы­шом, кото­рому при­хо­ди­лось сидеть на высо­ком стуле, чтобы доста­вать до стола, мой отец при­нес домой много малень­ких кафель­ных пли­ток — кото­рые были отбра­ко­ваны — раз­ных цве­тов.

Про­шло совсем немного вре­мени, и я уже помо­гал ста­вить их. Совсем скоро мы начали ста­вить их более слож­ным обра­зом: две белые плитки и одну голу­бую и т. д. Когда моя мама уви­дела это, она ска­зала: «Оставь бед­ного ребенка в покое. Если он хочет поста­вить голу­бую плитку, пусть ставит».

Но отец ска­зал: «Нет, я хочу пока­зать ему, что такое узоры и насколько они инте­ресны. Это что-то вроде эле­мен­тар­ной мате­ма­тики». Таким обра­зом, он очень рано начал рас­ска­зы­вать мне о мире и о том, как он интересен.

У нас дома была «Бри­тан­ская энцик­ло­пе­дия». Когда я был малень­ким, отец обычно сажал меня на колени и читал мне ста­тьи из этой энцик­ло­пе­дии. Мы читали, ска­жем, о дино­зав­рах. Книга рас­ска­зы­вала о тира­но­завре рексе и утвер­ждала что-то вроде: «Этот дино­завр два­дцать пять футов в высоту, а ширина его головы — шесть футов».

Тут мой папа пере­ста­вал читать и гово­рил: «Давай-ка посмот­рим, что это зна­чит. Это зна­чит, что если бы он ока­зался на нашем дворе, то смог бы засу­нуть голову в это окно». (Мы были на вто­ром этаже.) «Но его голова была бы слиш­ком широ­кой, чтобы про­лезть в окно». Все, что он мне читал, он ста­рался пере­ве­сти на язык реальности.

Я испы­ты­вал насто­я­щий вос­торг и жут­кий инте­рес, когда думал, что суще­ство­вали живот­ные такой вели­чины и что все они вымерли, при­чем никто не знает почему. Вслед­ствие этого я не боялся, что одно из них зале­зет в мое окно. Однако от сво­его отца я научился пере­во­дить: во всем, что я читаю, я ста­ра­юсь найти истин­ный смысл, понять, о чем же в дей­стви­тель­но­сти идет речь.

Мы часто ездили в Кэт­скилл маун­тинз, куда нью-йоркцы обычно отправ­ля­ются летом. В тече­ние недели отцы рабо­тают в Нью-Йорке и при­ез­жают только на выход­ные. По выход­ным отец водил меня на про­гулку в лес и рас­ска­зы­вал мно­же­ство инте­рес­ных вещей, кото­рые там про­ис­хо­дят.

Когда это уви­дели дру­гие мамы, они поду­мали, что будет заме­ча­тельно, если все папы будут также водить детей на про­гулку. Они попы­та­лись пора­бо­тать над сво­ими мужьями, но пона­чалу у них ничего не вышло. Потом они захо­тели, чтобы мой отец взял и дру­гих детей, но он не захо­тел, потому что у нас с ним были осо­бые отно­ше­ния. В конце кон­цов, в сле­ду­ю­щие выход­ные всем отцам при­шлось выве­сти своих детей на прогулку.

В сле­ду­ю­щий поне­дель­ник, когда отцы уехали на работу, мы, дети, играли во дворе. И один паре­нек мне гово­рит: «Видишь вон ту птицу? Какая это птица?»

Я ска­зал: «Не имею ни малей­шего поня­тия о том, какая это птица».

Он гово­рит: «Это корич­не­во­шей­ный дрозд. Твой отец ничему тебя не учит!»

Но все было как раз наобо­рот. Он уже научил меня: «Видишь ту птицу? — гово­рит он. — Это пев­чая птица Спен­сера». (Я знал, что насто­я­щего назва­ния он не знает.) «Ну так вот, по-ита­льян­ски это Чутто Лапит­тида. По-пор­ту­галь­ски: Бом да Пейда. По-китай­ски:

Чунь-лонь-та, а по-япон­ски: Катано Текеда. Ты можешь знать назва­ние этой птицы на всех язы­ках мира, но когда ты закон­чишь пере­чис­лять эти назва­ния, ты ничего не будешь знать о самой птице. Ты будешь знать лишь о людях, кото­рые живут в раз­ных местах, и о том, как они ее назы­вают.

Он ска­зал:

— Напри­мер, взгляни, птица посто­янно копа­ется в своих перыш­ках. Видишь, она ходит и копа­ется в перышках?

— Да.

Он гово­рит:

— Как ты дума­ешь, почему птицы копа­ются в своих перьях?

Я ска­зал:

— Ну, может быть, во время полета их перья пач­ка­ются, поэтому они копо­шатся в них, чтобы при­ве­сти их в порядок.

— Хорошо, — гово­рит он. — Если бы это было так, то они должны были бы долго копо­шиться в своих перьях сразу же после того, как поле­тают. А после того, как они какое-то время про­вели на земле, они уже не стали бы столько копаться в своих перьях — пони­ма­ешь, о чем я?

— Угу.

Он гово­рит: «Давай посмот­рим, копо­шатся ли они в своих перьях больше сразу после того, как сядут на землю».

Уви­деть это было несложно: между пти­цами, кото­рые бро­дили по земле в тече­ние неко­то­рого вре­мени, и теми, кото­рые только что при­зем­ли­лись, осо­бой раз­ницы не было. Тогда я ска­зал: «Я сда­юсь. Почему птица копа­ется в своих перьях?»

— Потому что ее бес­по­коят вши, — гово­рит он. — Вши пита­ются бел­ко­выми сло­ями, кото­рые схо­дят с ее перьев.

Он про­дол­жил: «На лап­ках каж­дой вши есть воск, кото­рым пита­ются малень­кие клещи. Они не в состо­я­нии иде­ально пере­ва­ри­вать это веще­ство, поэтому выде­ляют мате­риал, подоб­ный сахару, в кото­ром рас­тут бактерии».

Нако­нец, он гово­рит: «Итак, ты видишь, что везде, где есть источ­ник пищи, суще­ствует какая-то форма жизни, кото­рая его находит».

Теперь я знаю, что, быть может, это не были вши, что, быть может, на их нож­ках не живут клещи. Эта исто­рия, воз­можно, была непра­вильна в дета­лях, но то, что он мне рас­ска­зы­вал, было пра­вильно в принципе.

В дру­гой раз, когда я был старше, он сорвал с дерева лист. На этом листе был порок, то, на что мы обычно не обра­щаем осо­бого вни­ма­ния. Лист был повре­жден: на нем была малень­кая корич­не­вая линия, в форме буквы «С», кото­рая начи­на­лась где-то в сере­дине листа и завер­ша­лась завит­ком где-то у края.

— Посмотри на эту корич­не­вую линию, — гово­рит отец. — Она узкая в начале и рас­ши­ря­ется вблизи края листа. Что это? Это муха: голу­бая муха с жел­тыми гла­зами и зеле­ными кры­лыш­ками при­ле­тела и отло­жила на этом листе яйцо. Потом, когда из яйца выво­дится личинка (что-то вроде гусе­ницы), она в тече­ние всей своей жизни ест этот лист — именно здесь она полу­чает свою пищу.

Съе­дая лист, она остав­ляет за собой этот корич­не­вый след. По мере роста личинки след ста­но­вится шире, пока личинка не вырас­тет до сво­его пол­ного раз­мера в конце листа, где она пре­вра­ща­ется в муху — голу­бую муху с жел­тыми гла­зами и зеле­ными кры­лыш­ками, — кото­рая уле­тает и откла­ды­вает яйцо на дру­гой лист.

И опять я знал, что детали этой исто­рии нельзя назвать в точ­но­сти пра­виль­ными — это мог быть и жук, — но сама идея, кото­рую он пытался мне объ­яс­нить, пред­став­ляла собой занят­ную роль жизни: вся жизнь — лишь раз­мно­же­ние. Неважно, насколько сло­жен этот про­цесс, глав­ная задача — вновь повто­рить его!

Не имея опыта обще­ния со мно­гими отцами, я не осо­зна­вал, насколько заме­ча­те­лен мой. Как он узнал глу­бо­кие прин­ципы науки, как он научился ее любить? Как узнал, что за ней стоит и почему ей стоит зани­маться? Я нико­гда не спра­ши­вал его об этом, потому что я про­сто счи­тал, что все эти вещи известны любому отцу.

Мой отец учил меня обра­щать вни­ма­ние на все. Одна­жды я играл с «желез­ной доро­гой»: малень­ким вагон­чи­ком, кото­рый ездил по рель­сам. В вагон­чике был шарик, и, потя­нув вагон­чик, я заме­тил одну осо­бен­ность дви­же­ния шарика. Я пошел к отцу и ска­зал:

— Этого не знает никто, — ска­зал он. — Основ­ной прин­цип состоит в том, что дви­жу­ще­еся тело стре­мится про­дол­жать свое дви­же­ние, а поко­я­ще­еся тело стре­мится оста­ваться в покое, если только его сильно не толк­нуть. Эта тен­ден­ция назы­ва­ется «инер­цией», но никто не знает, почему она имеет место.

Итак, вот это глу­бо­кое пони­ма­ние. Он не про­сто ска­зал мне назва­ние этого явления.

Затем он про­дол­жил: «Если ты посмот­ришь со сто­роны, то уви­дишь, что по отно­ше­нию к шарику ты тянешь зад­нюю стенку вагона, шарик же оста­ется непо­движ­ным. Но на самом деле, из-за тре­ния он начи­нает дви­гаться впе­ред по отно­ше­нию к земле. Но назад он не движется».

Я побе­жал к малень­кому вагон­чику, снова поло­жил в него шарик и потя­нул вагон­чик. Глядя сбоку, я уви­дел, что отец дей­стви­тельно был прав. Шарик немного дви­гался впе­ред отно­си­тельно дорожки сбоку.

Вот так мой отец обу­чал меня, исполь­зуя такие при­меры и раз­го­воры: ника­кого дав­ле­ния — про­сто при­ят­ные, инте­рес­ные раз­го­воры. Все это обес­пе­чило для меня моти­ва­цию на всю остав­шу­юся жизнь. Именно бла­го­даря этому, мне инте­ресны все науки. (Так уж слу­чи­лось, что у меня лучше всего полу­ча­ется зани­маться физикой.)

Я, так ска­зать, попался, подобно чело­веку, кото­рому дали что-то уди­ви­тель­ное, когда он был ребен­ком, и он посто­янно ищет это снова. Я все время ищу, как ребе­нок, чудеса, кото­рые, я знаю, что найду — и нахожу: быть может, не каж­дый раз, но время от времени.

При­мерно в то же время мой дво­ю­род­ный брат, кото­рый был тремя годами старше, учился в сред­ней школе. Ему с тру­дом дава­лась алгебра, поэтому к нему при­хо­дил домаш­ний учи­тель. Мне раз­ре­шали сидеть в уголке, когда учи­тель пытался научить моего брата алгебре. Я слы­шал, как он рас­ска­зы­вает об х.

Я ска­зал брату:

— Что ты пыта­ешься сделать?

— Я пыта­юсь найти, чему равен х в урав­не­нии 2х 7 = 15.

Я говорю:

— Ты име­ешь в виду 4.

— Да, но ты при­ме­нил ариф­ме­тику. А его нужно найти с помо­щью алгебры.

К сча­стью, я изу­чил алгебру, не ходя в школу. На чер­даке я нашел ста­рый учеб­ник алгебры, при­над­ле­жав­ший моей тете, и понял, что вся идея состоит в том, чтобы найти х — неважно как. Я не видел раз­ницы в том, чтобы найти его «с помо­щью ариф­ме­тики» или «с помо­щью алгебры».

«Сде­лать это с помо­щью алгебры» озна­чало взять набор пра­вил, кото­рые, если им слепо сле­до­вать, могут дать ответ: «вычти 7 из обеих частей урав­не­ния; если у тебя есть мно­жи­тель, то раз­дели на него обе части», — и так далее — ряд шагов, с помо­щью кото­рых можно полу­чить ответ, если не пони­ма­ешь, что пыта­ешься сде­лать.

В нашей мест­ной биб­лио­теке была серия мате­ма­ти­че­ских книг, кото­рая начи­на­лась с книги «Ариф­ме­тика для прак­тика». Потом шла «Алгебра для прак­тика» и уж потом — «Три­го­но­мет­рия для прак­тика». (По этой книге я изу­чил три­го­но­мет­рию, но вскоре забыл ее, потому что не слиш­ком хорошо понял.)

Когда я нако­нец уви­дел книгу по исчис­ле­нию в биб­лио­теке, то очень раз­вол­но­вался. Я пошел к биб­лио­те­карю, чтобы офор­мить полу­че­ние книги, но она посмот­рела на меня и ска­зала: «Ты же совсем малень­кий. Зачем тебе эта книга?»

Это был один из немно­гих слу­чаев в моей жизни, когда я почув­ство­вал себя неуютно и солгал. Я ска­зал, что беру книгу для отца.

Я при­нес книгу домой и начал изу­чать по ней исчис­ле­ние. Я счел книгу весьма про­стой и неза­мыс­ло­ва­той. Мой отец начал ее читать, но счел запу­тан­ной и непо­нят­ной… Тогда я впер­вые осо­знал, что, в неко­то­ром смысле, я знаю больше него.

Кроме физики отец учил меня и мно­гому дру­гому, напри­мер, пре­не­бре­гать неко­то­рыми вещами, не знаю, пра­вильно это или нет. К при­меру, когда я был совсем малень­ким, он сажал меня на колени и пока­зы­вал рото­гра­вюры в «Нью-Йорк таймс» — это напе­ча­тан­ные фото­гра­фии, кото­рые тогда только-только появи­лись в газетах.

Одна­жды мы смот­рели на фото­гра­фию папы рим­ского, кото­рому кла­ня­лись все осталь­ные люди. Отец ска­зал: «Взгляни-ка на этих людей. Вот стоит один чело­век, а все осталь­ные ему кла­ня­ются. В чем же раз­ница между ними? Этот рим­ский папа», — он, кстати, тер­петь не мог свя­щен­ни­ков. Он ска­зал:

«Вся раз­ница — в шапке, кото­рая на нем надета». (Если это был гене­рал, то вся раз­ница состо­яла в эпо­ле­тах. Все дело все­гда было в костюме, в уни­форме, в поло­же­нии.) «Но, — ска­зал он, — у этого чело­века те же самые про­блемы, что и у любого дру­гого: он обе­дает; ходит в ван­ную.

Несмотря на то, что моя мама ничего не знала о науке, она тоже ока­зала на меня очень силь­ное вли­я­ние. Напри­мер, у нее было пре­крас­ное чув­ство юмора, и от нее я узнал, что самые высо­кие формы пони­ма­ния, кото­рых мы можем достичь, — это смех и сострадание.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Adblock
detector