Техники работы с детьми » Московский Институт Гештальт-Терапии и Консультирования

Гештальт-терапия с детьми: работа с гневом и интроектами

В моей работе с детьми снова и снова возникают две важные
проблемы: отрицательные интроекты и выражение гнева. В жизни они
безнадежно переплетены, но в обсуждении я буду подходить к ним, как
будто они разделены.

В качестве моей терапевтической модели я рассматриваю развитие
здорового ребенка. Я наблюдаю, насколько полно он использует все
свои ощущения: сначала для выживания (сосание, прикосновение),
затем, чтобы узнать больше о мире, который его окружает (зрение,
слух, вкус, касание). Я смотрю, как он упражняется и пользуется
своим телом, чтобы овладеть контролем и мастерством. Я замечаю,
насколько адекватно ребенок выражает свои чувства. Его интеллект
развивается быстро, он открывает для себя язык как важное средство
для выражения чувств, нужд, желаний, мыслей, идей. Здоровое,
ненарушенное развитие и проявления детского организма – чувства,
тело, эмоции и интеллект — лежат в основе развития чувства Я
(self), сильное чувство «Я» к хорошему контакту с физическим и
социальным окружением.

Удовлетворение жизненных потребностей совсем маленького
младенца чрезвычайно зависит от взрослых. В процессе роста он
становится все более опытным во встрече со своими потребностями. Он
уже может распознавать их и начинает осознавать, что кроме базовых
потребностей у него есть еще много желаний или нежеланий.
Осознавание того, кем он является в этом мире как личность,
становится все более и более определенным. Его границы начинают
приобретать форму. По мере развития ребенок приобретет систему
убеждений о себе и своем присутствии в мире, и это будет оказывать
на него влияние на протяжении всей последующей жизни. То, как
родители встречают потребности и желания ребенка, как они реагируют
на выражение чувств и желаний, как они реагируют на неуклонное
развитие его чувств, его тела, его эмоциональности, интеллекта, –
все это влияет на систему его представления о самом себе. В течение
этого времени ребенку регулярно дается множество отрицательных
интроектов, потому что он еще не научился искусству неприятия и
отвержения тех, которые для него вредны. Также он еще не научился
определять, где правда о нем, а где нет. Ребенок принимает для себя
то, что исходит от людей, которым он доверяет или страстно хочет
доверять или от которых зависит его жизнь.

Пиаже (1962) описывает эгоцентризм ребенка. В соответствии с
его концепцией только после возраста 7-8 лет ребенок может принять
точку зрения другого человека, не теряя своей собственной, и он
приобретает эту способность постепенно. С точки зрения этого
феномена развития можно понять уязвимость границ маленького ребенка
и его восприимчивость к ложным убеждениям о нем. Другими словами,
он верит всему, что он слышит о себе,– как скрытому, так и явному,
— полагая, что эта правда, и личностно принимает это. Если родители
ссорятся, то ребенок думает, что он в этом конфликте виноват. Если
он болен, то он, должно быть, плохой. Как будто этого недостаточно,
и дети гораздо чаще склонны усиливать негативную сторону, чем
позитивную. Например, если двухлетний ребенок верит, что он –
неуклюжий болван, потому что его отец грубо кричит на него за то,
что он что-то разбил, он затем подкрепляет это убеждение, совершая
другие неуклюжие, неловкие действия. Как будто нужна тысяча опытов
«успеха», чтобы изменить одну суровую оценку родителей.

Так как у ребенка есть сильное стремление к жизни и росту он
будет делать все, что может, чтобы вырасти. Эта жизненная сила
позитивна в том смысле, что она часто противостоит его негативной
системе убеждений о себе, хотя это может вызвать проблемы с
родителями, учителями и обществом в целом. Кажется, что организм в
своей тенденции к росту сам определяет, как ему действовать в
мире.

Я поясню это.

Ребенок процветает в условиях принятия, одобрения и любви. В
раннем возрасте, когда он еще достаточно гармоничен, он может
выражать чувство гнева по отношению к матери, за что может
столкнуться с неодобрением, отвержением, что будет переживаться им
как потеря любви. Ребенок узнает, что выражение гнева чревато для
него опасностью и что он должен делать все, что может, чтобы
избежать дальнейшего вреда. Поскольку гнева не избежать, он должен
как-то определить, что ему делать, когда он сердится. Обычно
ребенок решает подавить это чувство, сдержать его. «Я сижу в своей
комнате, пока оно не пройдет», – сказал мне один восьмилетний
мальчик. Невыраженная эмоция камнем остается внутри ребенка, влияя
на здоровый рост ребенка. Организм, тем не менее, упорно стремится
достичь гомеостаза. Если эмоция лежит в глубине, она должна быть
как-то выражена, чтобы почувствовать удовлетворение, чтобы организм
смог заняться следующей потребностью и так далее в своем
непрерывном цикле роста. Получается, что организм выбирает какой-то
способ выражения эмоций, осознает ли ребенок это или нет.

Типична следующая последовательность событий: ребенок кричит,
чтобы узнали о его потребностях. Родители думают, что он мокрый и
проверяют пеленки. Малыш кричит громче, поскольку на самом деле он
хочет, чтобы его взяли на руки. Наконец, один из родителей берет
его, и он перестает плакать. Так родители угадывают или упускают
значение плача – его единственного средства коммуникации. Через
несколько месяцев плач ребенка имеет уже больше разных значений,
давая родителям больше ключей к пониманию его нужд. Кроме того,
выражения лица и позы тела показывают большее осознавание своих
потребностей. Хотя маленький ребенок вскоре начинает учиться
пользоваться языком как важным инструментом для внятного
взаимодействия, у него нет еще достаточного набора слов, чтобы
высказать то, что ему нужно. Если сказать «я хочу пить» ему уже
легко, то выражение эмоций слишком абстрактно. Поэтому он может
сказать своей матери: «Я тебя ненавижу!» там, где ребенок постарше
скорее скажет: «Я злюсь, когда ты разговариваешь по телефону вместо
того, чтобы меня слушать». Мать реагирует на это шоком, отвечает на
это неодобрением или, может быть грустью из-за того, что ее
собственный ребенок ее ненавидит. Она даже может закричать «Никогда
мне так не говори!». Ребенка запутывают многие реакции других
людей, которые он слышит, видит, чувствует. Даже самая просвещенная
мать может вздрогнуть от его ненавистного замечания, хотя он сделал
лучшее из того, что он мог, чтобы передать свое внутреннее
состояние, он чувствует, что его не одобряют, отвергают, не ценят.
В следующий раз он неполноценность может снова попытаться выразить
свои эмоции. Старшему брату, который лишь ущипнул его, он говорит
«Я сейчас тебя убью», – единственный известный ему способ сказать с
некоторой силой «Не делай мне так!». Его отец обрушивается на него,
воображая, что вырастил убийцу. «Больше никогда так не говори! –
говорит он с гневом, гораздо более бурным, чем у ребенка. В
какой-то момент ребенок решает, что для его выживания ему лучше
найти какой-то другой способ обойтись со своими чувствами. С этого
момента процесс становится более сложным. Сначала ребенок может
чувствовать себя ужасно виноватым из-за самого незначительного
чувства злости. С возрастом чувство вины может перерасти в сильную
обиду, или он может начать чувствовать себя таким плохим, виноватым
или неполноценным, что его переживание своей самости ссохнется как
увядший цветок.

Но поскольку личная жизненная сила личности очень сильна, он
ищет способы разрешить дилемму, способы, которые могут оказаться
болезненными или даже саморазрушительными. Организм с усилием
продвигается вперед в своих постоянных попытках достичь гомеостаза.
Он высвободит энергию гнева или позаботится о ней каким-нибудь
образом. Один ребенок может прибегнуть к ретрофлексии злости.
Иногда он буквально делает с собой то, что хотел бы сделать с
другими. Он может долбить себя, выдергивать клоки волос. Он может
душить себя приступами астмы, сжигать слизистую желудка, пока не
появится язва или напрягать свои мышцы до головной боли, боли в
животе и т.д. Другой ребенок прибегает к дефлексии гнева. Ни при
каких обстоятельствах он не выражает подлинного чувства.
Фактически, спустя какое-то время он забывает, что это было за
чувство. Тем не менее, энергия остается и должна быть выражена.
Ребенок выбирает вытолкнуть ее и ударяет кулаком. Это улучшает его
состояние, но ненадолго. Поскольку момент хорошего самочувствия
быстро проходит, он снова и снова пытается вернуть его, постоянно
повторяя дефлексивные действия. Ребенок может еще одним способом
телесно выразить это чувство через ночное недержание мочи или через
одно из своих немногих средств контроля: сдерживание движений
кишечника. (Самая обычная форма энкопреза, которую я видела, была
представлена у ребенка, который решительно отказывался от
дефекации, пока тело в своей потребности освободиться от яда не
выталкивало экскременты в неподходящее время). Некоторые дети
проецируют свой гнев на других, представляя себе, что все остальные
злятся на них, или что это другие, а не они сами, злые. Чтобы
дефлексировать или рассеять энергию гнева, одни дети что-то
поджигают, другие впадают в гиперактивность. Некоторые дети могут
быть так напуганы силой своего внутреннего гнева, что привыкают
сдерживаться – они становятся мрачными, замкнутыми, молчаливыми,
холодными.

Из всех эмоций ребенку сложнее всего бывает выразить гнев.
Ребенок может найти способ в какой-то степени выразить другие
эмоции, такие как страх, грусть и радость, поскольку они, видимо,
легче принимаются родителями и нашей культурой. Но даже их
выражение могут пресекать, особенно если оно доходит до крайности.
Ребенок, который боится чудовищ (иногда проекций собственного
гнева), может каким-то образом обозначить этот страх. Однако
родители ребенка обычно не признают его, а вместо этого энергично
убеждают ребенка, что под кроватью нет чудовищ. Более сильные
страхи, такие как страх одиночества, отвержения и потери любви
остаются невыраженными, потому что они настолько глубоки, что
ребенок не может найти слов, чтобы обозначить их. Иногда детские
слезы принимаются в нашей культуре, даже слезы мальчиков. Но многие
родители обычно не одобряют чего-то большего, чем символический
плач. В результате этого большая часть горя остается обычно
незавершенной. Горе, вызванное большинством потерь — родителей или
бабушек и дедушек, дома или города, любимца, друзей, любимой
игрушки – обычно заглушаются. В некоторых случаях родители считают
детскую утрату (например, игрушки) тривиальной или незначительной;
в других случаях они считают, что им нужно уберечь своих детей от
жестокой реальности, отвлекая их от объекта горя. Все мы поощряем
счастье. Мы считаем детство беспечным временем и покровительственно
улыбаемся, видя шалости ребенка, шалости, которые, видимо, выражают
счастье. Однако, стоит ребенку выражать радость слишком долго, или
слишком громко, или чересчур эмоционально, он снова получит
неодобрение.

Недавно в Швейцарии я наблюдала, как маленькая девочка, около
2,5 лет, отбросила свой стул в гостиничном ресторане, чтобы
свободно побегать вокруг. Она счастливо смеялась, освободившись от
стула, и бегала туда-сюда между столами, размахивая высоко
поднятыми руками. Ее родители, думая об остальных обедающих,
подняли ее, усадили на стул и сурово отчитали. Так как ребенок ее
возраста возможно еще не умеет понимать потребности других (в
данном случае, обедающих людей), она приняла послание (более или
менее сформулированное), не сомневаясь в нем, что есть что-то
ужасно неправильное в том, чтобы чувствовать себя счастливой, и
более того, что она сама очень плохая девочка, раз чувствует себя
счастливой. Так как иногда она воспринимает, что другие получают
удовольствие от ее смеха и улыбок, теперь ей придется иметь дело с
замешательством, происходящим от получения смешанных
посланий.

Гнев, по-видимому, коварнее всего воздействует на наше
общество, возможно, он наименее дозволенная эмоция. У детей большая
часть симптомов, требующих терапии, прямо связана с подавлением
гнева. Я думаю, из всех эмоций гнев понимают наименее правильно.
Его часто представляют в образе вспыльчивого, неконтролируемого
чудовища, которое будет рвать, уничтожать и опустошать, если его
выпустить на волю. У самого маленького ребенка то, что принимают за
гнев, на самом деле забота о себе, сообщение о своих потребностях,
заявление о себе, установление своего места в мире. Так, если
ребенок делает попытки позаботиться о себе, взрослые считают, что
он гневается. Если ребенок говорит: «Нет! Не делай этого со мной!»
или «Я не хочу этого!» с горячностью и энергией маленького ребенка,
пытающегося мобилизовать всю силу и мощь, чтобы позаботиться о
себе, то считают, что он злой. (Часто попытки ребенка проявить
какую- то силу кажутся гневом.)

Дальше, поскольку его не услышали, ребенку приходится
выкрикивать эти требования, и тогда его, конечно, считают злым.
Если он усваивает, что должен сдерживать и свои требования, и
небольшой гнев, который он испытывает, то неизрасходованная энергия
накопится и выстроит нечто неизмеримо большее, чем каждый инцидент
сам по себе и действительно может показаться чудовищной. Дети часто
боятся накопления гнева, который они чувствуют в себе. Вдобавок к
замешательству дети получают двойное послание о гневе. Они узнают,
что для них неприемлемо злиться, в то время как они испытывают на
себе вспышки гнева взрослых, прямо или косвенно в виде ледяного
неодобрения.

Подавление эмоций, особенно гнева, внутренне связано с
поглощением негативных интроектов. Эмоции ребенка формируют самую
его суть, само его существование. Когда его чувства не имеют
ценности, он сам не имеет ценности. Когда его чувства презираются,
высмеиваются, резко отделываются от них, ребенок чувствует себя
глубоко отвергнутым, хотя он сам и его тело могут найти косвенные
пути, чтобы выразить свою эмоцию, все же в глубине у него затаится
чувство, что он плохой.

Ребенок не выбирает чувства сознательно – они просто вскипают
в нем. В смятении он чувствует, не имеет право их иметь; он
чувствует; что не имеет права быть, существовать, раз у него есть
такие чувства. Особенно из-за того, что эти чувства и он сам
вызывают у родителей так много тревоги, неодобрения и злости на
него. Чтобы позаботится о себе, он начинает вести себя так, что
навлекает на себя еще больший гнев. Он не может выиграть. В глубине
души он знает, что с ним что-то не так. Когда ребенок начинает
усваивать эти негативные послания о себе, он начинает переживать
потерю себя, своего «Я». Он начинает прерывать и зажимать свой
рост, даже когда он растет. Он захлопывает свои чувства, напрягает
свои мышцы, сдерживает выражения чувств, отключает ум. Его чувство
Я» может стать настолько размытым, что ему приходится задействовать
разные формы защитного поведения, чтобы сохранить видимость
жизни.

Одни дети стремятся к слиянию: они должны слышать от других,
кто они, или буквально держаться за других все время, чтобы
чувствовать свое «Я».

Другие стараются угождать как можно чаще, чтобы получить хоть
немного принятия и хорошего отношения.

Третьи становятся робкими, осторожными или навязчивыми, чтобы
сохранить чувство контроля и силы в мире, где они чувствуют себя
слабыми и беспомощными. Некоторые воруют ради вызванной мимолетным
достижением нервной дрожи, ради приступа возбуждения, которое
заменяет собой чувство Я».

Некоторые избегают говорить правду о чем бы то ни было,
поскольку справляться с правдой чересчур мучительно.

Некоторые дети раздражаются бранью или впадают в ярость, не
только чтобы рассеять энергию гнева или фрустрацию оттого, что их
никогда не слушают, а как способ почувствовать некоторую силу и
индивидуальность.

Поведение, которое приводит детей к терапии, позволяет им в
некоторой мере приобрести чувство «Я», почувствовать какую-то силу
в мире, где они так бессильны, выразить, кто они и что они
чувствуют. Не будучи такими, они ведут себя так, чтобы вырасти,
чтобы выжить, заполнить пустоты, вступить в контакт со средой,
узнать свои потребности. Такое поведение — это на самом деле
кампания в защиту равновесия организма. Оно часто становится для
ребенка способом бытия в этом мире — их образом жизни, их путем
развития. Они не просто составляют мнение о том, кто они, опираясь
на то, как реагируют на их индивидуальность родители и общество, но
и определяют, как они должны жить в этом мире, чтобы выжить и
вырасти. Если не прибегать к терапевтическому вмешательству, то
этот способ бытия может преследовать их в течение всей взрослой
жизни.

Когда ребенка приводят на терапию, я знаю, что я должна
помогать ему в поисках его силы и самоподдержки. Мне нужно найти
способ помочь ему вспомнить, восстановить, обновить и усилить то,
что у него было, когда он был крохотным младенцем, а сейчас кажется
утерянным. Когда его чувства пробудятся, когда он снова начнет
узнавать свое тело, когда он узнает, примет и выразить свои
погребенные чувства, когда он научится использовать свой разум,
чтобы выбирать, чтобы вербализовать свои желания, потребности,
мысли и идеи, чтобы находить способы сообщать о своих потребностях,
когда он узнает, кто он и примет свою личность, отличающуюся от
вашей и моей, тогда он снова окажется на принадлежащим ему по праву
пути роста. Мне нужно помочь ему узнать, что его поведение,
направленное на выживание, непродуктивно и что можно выбрать другие
формы поведения, удовлетворяющие его в большей мере Мне нужно
помочь ему осознать те ложные послания о нем, которые он считает
своими собственными, помочь понять, как он мог бы справляться с
ними в своей жизни.

Прежде чем я перейду к дальнейшему обсуждению интроектов, я
хочу представить несколько фрагментов из моей практики, чтобы
проиллюстрировать психотерапевтический процесс, касающийся
выражения гнева. Я выделяю четыре этапа в работе с гневом у
детей

1. Разговор с детьми о гневе, что это такое, что делает их
агрессивными, как они выражают это, как это относится к телу
ребенка.

2. Помочь детям узнать, как узнать и принять свои агрессивные
чувства, затем выбрать способы выражения этих чувств,
экспериментирование с практическими методами выражения, поскольку
открытость не всегда практикуется в детском мире.

3. Помочь детям в продвижении по направлению к актуальным
чувствам гнева, которые они смогут выдержать, и сделать возможным
для них выразить гнев эмоционально во время нашей совместной
работы.

4. Дать детям опыт прямого словесного выражения своих
агрессивных чувств: говорить, что они хотят сказать человеку,
давать им опыт заботы о себе, когда они в этом нуждаются.

Многие дети настолько не в контакте со своими чувствами, что
нам нужно много разговаривать о чувствах. Они особенно не
осведомлены о тонкостях и нюансах чувств, и чем больше у них будет
опыта и знаний о различных формах, проще им будет включаться в
общение. Злость, например, можно проранжировать от небольшого
раздражения и досады до явной ярости, глубокого возмущения и
бешенства.

Кроме простых разговоров мы можем делать следующее:

1. Рисовать все виды злости, иногда используя просто цвета,
линии, формы.

2. Бить по барабану для выражения различных форм гнева.

3. Использовать музыку для иллюстрации агрессивных
чувств.

4. Испопьзовать творческие драматизации, чтобы
проиллюстрировать гнев (это великолепный способ включить в работу
тело).

5. Рассказывать истории и читать книги с агрессивными
сюжетами.

6. Играть в карточки, на которых написано: «Что тебя злит?»
или «Что делает тебя бешеным?» и другие подобные вещи.

7. Составлять список вещей, которые делают тебя гневным.

Я просила группу детей сказать мне все слова, которые они
употребляют или думают, когда они злятся. Я писала их мелом на
доске так, как они их выкрикивали. После того, как получился
длинный список, мы посмотрели на него и обнаружили, что некоторые
были вызывающие, нападающие слова, а остальные выражали внутренние
чувства. Мы поговорили об этом и потом обсудили наши собственные
пути обращения с агрессией внутри и вне нас.

Я попросила их закрыть глаза, пока я буду вводить их в
релаксационное упражнение. Я спросила: «Что делает вас сердитыми?»
«Что вы делаете?» «Вы действуете наружу или уходите внутрь?» Они
все рисовали рисунки, о том, как им чувствовалось внутри своих тел,
когда они злились, и о том, что они делали, когда злились. Процесс
злости (агрессии) у всех детей были ясно изображены. Один
одиннадцатилетний мальчик нарисовал лабиринт с фигурами его друзей
в правом верхнем углу и себя внизу слева. Он написал: «Каким путем
идти?» — около своего изображения и «Одиночество» — наверху. Он
сказал, что когда он сердится, он совсем не знает как обращаться со
своими друзьями и чувствует себя отделенным и одиноким.

Когда дети стали понимать как они обходятся со своей
агрессией, мы могли двигаться в направлении помощи и поиска более
подходящих способов. Детям надо предлагать много вариантов
избавления от агрессивных чувств, чтобы новые пути были не столь
разрушительны для них самих. Как я заметил ранее, взрослые не
позволяют детям быть агрессивными, но, несмотря на это, гнев должен
быть выражен вовне.

Но перед тем, как дети смогут начать заниматься здоровым
самовыражением, мы должны были осуществить несколько важных
шагов.

Во-первых, я помогаю детям лучше узнавать гнев и осознавать
свой гнев. Это был первый шаг в том, чтобы дети чувствовали силу и
цельность, вместо боязливого убегания и избегания гнева, которое
выливалось не прямыми путями и приносило вред им, отчуждая
других.

Во-вторых, я помогаю понять детям, что гнев это нормальное,
естественное чувство, что мы все его чувствуем, что гнев – просто
эмоция, которая ни хорошая, ни плохая.

В-третьих, я поощряю детей в принятии собственных злых чувств.
Тогда они смогут сделать сознательный выбор, выражать ли им свой
гнев открыто или каким-нибудь другим сокровенным путем.

Наконец, мы экспериментировали со многими отдушинами: избивали
подушки, терзали газеты, бегали вокруг дома, пинали консервную
банку или подушки, били по кровати теннисной ракеткой, кричали в
ванной или в подушку, писали о своем гневе, били, колотили,
сдавливали глину. Кевин, шестилетний мальчик, ретрофлексировал свой
гнев, буквально терзая себя и разрушая собственные вещи. Он даже не
мог допустить когда-либо, чтобы быть злым. Много сессий мы провели
в специальных занятиях, чтобы помочь ему усилить сенсорные и
телесные восприятия. Однажды, играя с глиной, я спросила его о
других детях в школе. Его тело напряглось, голос тоже, когда он
упомянул имя одного мальчика. Я очень мягко спросила, не было ли
случая, что этот мальчик злил его. Кевин кивнул и рассказал мне,
как этот мальчик дразнил его. Я спросила, что он делал, когда он
чувствовал злость. Он опустил голову и сказал «Я не знаю». Я
поместила подушку перед нами и сказала: «Давай представим, что
мальчик сидит на этой подушке. Что бы ты сказал ему?»:

Кевин. Не знаю.

Виолетта. Хорошо. Я знаю, что мне бы хотелось сказать ему. МНЕ
НЕ НРАВИТСЯ, КОГДА ТЫ ДРАЗНИШЬ МОЕГО ДРУГА КЕВИНА! ЭТО МЕНЯ
БЕСИТ.

Кевин. (хихикает)

Виолетта. Ты можешь сказать ему, что ты злишься?

Кевин (качает головой)

Виолетта (пихает подушку) Я хочу толкнуть тебя за то, что ты
дразнишь Кевина!

Кевин (громко смеется)

Виолетта. Попробуй так

Кевин (толкает подушку на пробу)

Виолетта. Давай вместе.

Мы вместе начали пихать подушку. Кевин смеялся и хихикал все
время. Вскоре мы оба говорили с воображаемым противником на
подушке. Я сказала Кевину, что он может бить подушку или свою
кровать, когда он чувствует сильную злость на кого-то. Его приемная
мать (четвертая в его маленькой жизни) говорила, что он делал это
каждый день после школы в течение долгого времени, и таким образом
перестал царапать себя. В действительности история Кевина очень
сложная. Кевин прожил тяжелую жизнь за свои шесть лет. Физическое
насилие и отвержение привели к глубоким нарушениям. Многими
способами он подавал знаки, что он не хочет жить. Часть его,
которая хотела выжить, чувствовала глубокую ярость, и эта ярость
ужасала его. Я чувствовала, что в нашей работе, я могла обеспечить
его некоторыми необходимыми средствами, чтобы он мог иметь дело с
чувствами, пугающими его, например, с самым слабым гневом. Когда мы
направляли его на агрессию вовне, у него начало развиваться более
сильное чувство «Я». На каждой успешной сессии он работал над тем,
как обращаться с агрессией в своей повседневной жизни. Он выражал
маленькие кусочки своей злости различными путями: с помощью кукол,
с помощью глины, с помощью рассказывания историй, с помощью сцен в
песочнице. В то же время как он выражал свои агрессивные чувства,
он видел, что я принимаю такие чувства. С каждым своим
высказыванием о себе он начал сильнее ощущать в себе свое «Я».
Вскоре он смог разыгрывать с кукольными фигурками сцены физического
насилия над ним и отвержения. Стали всплывать многие другие
чувства, относящиеся к этим эпизодам, их становилось больше.
Наконец, Кевин почувствовал себя достаточно сильным, чтобы
эффективно иметь дело с переживаниями себя плохим.

Суть детской терапии заключается в малых дозах выражения. Дети
приходят в терапию с сопротивлением как единственным средством
защиты себя. Как только они начинают доверять мне и как только они
начинают чувствовать больше собственной поддержки, они могут
позволить себе открыться, рискнуть, быть немного более уязвимыми. В
терапии мы встречаемся с сопротивлением снова и снова. Ребенок
чуть-чуть открывается, а потом закрывается. Каждый случай, когда
ребенок закрывается, — это знак прогресса, это его способ сказать:
«С меня этого довольно! Остальное потом!» И остальное приходит
потом, понемногу, в свое время.

Билли (9 лет) свою злость дефлексировал. Школа прислала его ко
мне за его бунтарское поведение — он дрался, лягался, колотил. Так
как отец Билли делал военную карьеру, семья много раз переезжала с
места на место. На первой же встрече с семьей стало ясно, что вся
семья находится в затруднительном положении: мама Билли была явно в
депрессии, а отец отрицал наличие каких бы то ни было проблем.
Младшая сестра, не присутствовавшая на первой сессии, как позднее
оказалось, страдала от экземы, астмы и хронического ночного
недержания мочи. Поскольку Билли привлек больше внимания, он был
отдан для оказания помощи. Родители отказались от собственной
терапии и от семейной терапии и хотели только, чтобы я
«зафиксировалась» на Билли. Я была расположена работать с ребенком,
даже несмотря на то, что «фиксироваться» надо было на всей семье. У
Билли уже сформировалась система представлений о себе и о жизни,
что делало его слабее. Если его семья желала привести его для
терапии, я хотела помочь ему получить как можно больше
самоподдержки. На нашей первой сессии Билли жался в углу кушетки, а
его родители болтали без умолку, перечисляя длинный список жалоб на
него. На этой первой встрече мне было важно, чтобы ребенок
присутствовал при этом, чтобы он услышал все, что было сказано. Это
было мое время начать устанавливать контакт с ребенком, позволить
ему увидеть, что хотя я и слушаю его родителей, я осознаю и уважаю
его точку зрения. Это также была для меня возможность начать менять
его чувства, которые привели, можно сказать, приволокли в терапию,
в сторону выбора и ответственности за приход. Пока родители
говорили, я часто устанавливала контакт глазами с Билли, спрашивая
его, согласен ли он с тем, что говорят родители. Он пожимал плечами
и говорил: «Не знаю». Я улыбалась ему, и мы все продолжали. Я
провела 5 минут один на один с Билли в конце нашей сессии,
рассказывая ему немного о том, как я работаю с детьми и показала
ему свое помещение. И он согласился прийти снова. На следующую
встречу бунтующий ребенок пришел в молчании, не говоря ни слова,
тело было зажато, на лице — мучительное выражение. Поскольку мне
показалось на первой встрече, что он немного интересовался
рисованием, я попросила Билли нарисовать картинку, что-нибудь, что
ему хочется — и Билли неохотно согласился.

Билли. Что я должен рисовать?

Виолетта. Что-нибудь, что тебе хочется.

Билли. Я знаю, я нарисую что-нибудь, что мы проходили в
школе.

Виолетта. Ты не возражаешь, если я буду смотреть.

Билли. Хорошо. (Он погрузился в рисование, в то время как я
сидела и смотрела). Это вулкан.

Виолетта. Расскажи мне о нем.

Билли. Это не активный вулкан, но это действующий вулкан. Это
горячая лава (красные линии внутри коричневого вулкана с толстыми
стенками), которая еще не изверглась. А это дым, выходящий из
вулкана. Ему приходится вырываться маленькой струйкой.

Виолетта. Билли, я хотела бы попросить тебя еще рассказать о
твоем вулкане, и в то же время, я бы хотела чтобы ты вообразил, что
вулкан имеет голос. Можно говорить, но ты будешь голосом, как голос
куклы. Так что расскажи мне еще раз о твоем вулкане. Начни со слов
«Я вулкан».

Билли. Хорошо. Я вулкан. У меня внутри горячая лава. Я
действующий. вулкан. Я еще не извергаюсь. Но я собираюсь. Из меня
выходит серый дым.

Виолетта. Билли, встань и вообрази, что ты вулкан. (Билли
встает). Если ты действительно, если твое тело — это вулкан, то где
находится горячая лава.

Билли. (глубоко задумывается, наконец кладет руки на свой
живот) Здесь.

Виолетта. Билли, что было бы горячей лавой для тебя, мальчика,
а не вулкана?

Билли. (после нескольких мгновений раздумий его глаза ярко
заблестели) ГНЕВ!

Затем я попросила Билли нарисовать мне с помощью цветов, форм
и линий, как он представляет свой гнев. Он нарисовал большой
толстый красный круг с разноцветными частями внутри. Я написала на
его рисунке под его диктовку: Это гнев Билли в его желудке. Он
желтый, красный и серый, и оранжевый. Дым выходит из него». Затем
мы составили список того, что сердит его: «Когда сестра устраивает
у меня в комнате беспорядок. Когда я получаю в драках. Когда я
падаю с велосипеда. Когда я ломаю свой замок». В этот момент Билли
понял, как сильно он раскрылся, и он больше не стал говорить о
своем гневе. Он открыл так много, сколько хотел на этой сессии, и
затем закрылся в защитные стены. Он закончил эту сессию игрой в
шашки. На этой сессии, которая только что закончилась, Билли не был
готов подойти ближе к своему гневу, только в рисовании. Кроме того,
он предпочитал касаться своей агрессивности поверхностно. На каждой
последующей встрече Билли хотелось все больше и больше овладевать
своими чувствами, работая с глиной, песком и рисуя. По мере того,
как он выражал свои агрессивные чувства, появлялись другие чувства:
горе от потери друзей, страх заводить новых друзей, поскольку
каждый раз он знал, что они могут снова переехать, чувства отчаяния
и одиночества и чувство беспомощности в отношении его депрессивной
матери. На одной встрече Билли сделал круг животных в подносе с
песком. Лев вышел на сцену и напал на удивленных животных.

Виолетта. Кто ты из этих животных?

Билли. Я лев.

Виолетта. Что во льве напоминает тебя?

Билли. Не знаю.

Виолетта. Ты когда-нибудь чувствовал себя нападающим?

Билли. Да!

Виолетта. На кого ты хотел бы напасть?

Билли. Хорошо, тут будут дети, которые достают меня в
школе.

Виолетта. Что ты делаешь, когда ты злишься на своего
отца?

Билли. Я не злюсь на него! Он отхлестает меня!

Виолетта. А как твоя мама?

Билли. Иногда она пронзительно кричит на меня и это меня
бесит. Но она рассказывает отцу.

Затем мы поговорили о том, как это быть злым и о необходимости
выражения этого. На следующих сессиях выражение гнева
символическими средствами усилилось у Билли. Его владение злостью
было минимальным, но все же было. Однажды Билли сделал две команды
людей в песке.

Билли. Здесь две армии.

Виолетта. Что случилось?

Билли. У них идет война.

Виолетта. Пусть это произойдет.

Билли. О’кей. Билли продолжал разыгрывать войну. В конце с
одной стороны остался только один выживший, который печально
похоронил своих товарищей (его собственные слова), пока другая
сторона торжествовала победу.

Виолетта. Кто ты здесь?

Билли. (После некоторого размышления) Он (капитан победившей
команды).

Виолетта. Как это – выиграть в битве?

Билли. Хорошо!

Виолетта. Что ты можешь предположить о том, что чувствует вот
он? (указываю на единственного, оставшегося в живых из побежденной
команды).

Билли. (тихим голосом) Ему плохо. Он совсем один.

Виолетта (ласково) Ты когда-нибудь чувствовал как он,
Билли?

Билли (очень тихо, бормоча) Да все время.

Мы пообсуждали это недолго, пока Билли не пожал плечами и
вновь не ушел в свою защитную броню. Я работала с Билли в течение
четырех месяцев до того, как его семья опять переехала, на этот раз
в Окинаву. В течение четырех месяцев Билли стал спокойнее, больше в
согласии собой. Его хулиганское поведение в школе прекратилось.
Когда он подошел к пониманию своего страха и гнева, он начал лучше
понимать некоторые депрессии своей матери. Он буквально стал чем-то
вроде терапевта своей матери (так часто случается). Родители мало
верили в то, что изменения, происшедшие с Билли, связаны с
терапией. «Он должен был пройти через определенный этап» — говорили
они. Билли знал лучше. В письме, которое я получила от него
говорилось: «Я не боялся переезжать на этот раз благодаря тем
вещам, о которых мы говорили. Я помню все. Я также завожу друзей. Я
догадываюсь, что таким способом я смогу найти друзей во всем мире.
Может быть, я увижу вас вновь. С любовью, Билли».

Иногда, когда дети отпускают с привязи свои чувства, родители
выражают страх, что я учу детей быть агрессивными, склонными к
насилию людьми. Я рассказываю им следующую правдивую историю, в
качестве примера того, как важно проходить через свои чувства.
Вскоре после того, как в 1978 году была опубликована моя книга
«Окно к нашим детям» у меня брали интервью о моей работе на втором
канале новостей в Лос-Анжелесе. Они хотели снять фильм о моей
реальной работе с детьми. Джон (10 лет) и его родители согласились
на съемку. Далее я привожу сжатое изложение полученного
опыта.

Виолетта. Как прошла твоя неделя?

Джон. Ужасно.

Виолетта. Как именно прошла?

Джон. Никто не хоте

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Adblock
detector